Борис Споров – Иван Пророк ХХ века (страница 6)

– Что-то, любезный, здесь мне не по душе. А не отвалить ли нам восвояси – к старику Эйнштейну?

Хам не воспринял реплику, Хам был задумчив и даже хмур. Полированным мизинчиком он быстро водил по оконному стеклу, чистое стекло певуче поскрипывало. Хам морщился. Наконец он заговорил:

– Теперь уже, Иван Андреевич, не до шуток, – он поджал и без того тонкие губы, прикрыл глаза. – М-да, не до шуточек. Коммунальная клетка на Альберта, 44 – уже забита осчастливленной семьей из четырех душ. А в нашем распоряжении, увы, недурственный этажик. – Хам выпрямился, потянулся, повыдвинул вперед грудную клетку, глянув на Неверова так, как если бы приглашал сойтись врукопашную. – Мы бедны, Иван Андреевич, и в этом вся беда. Мы нищи. Увы, мы не графья, денежки зарабатываем трудом праведным, не эксплуатируем народные массы…

Неверов беспомощно втянул голову в плечи, развел руки, как вдруг – встрепенулся: вспомнил, да ведь в портфеле 800 рублей – гонорар за одну из совместных с шефом публикаций.

– Вот, – и торжественно протянул деньги. – Здесь восемьсот рублей.

Хам скептически поморщился, небрежно взял пачку и лениво отбросил кредитки на подоконник.

– Гроши, Иван Андреевич, копейки, центы, пфенниги. А нам бы покрупнее. Тысяч двадцать хотя бы, двадцать. – Неверова точно в темечко клюнули. Хам усмехнулся. – Через полгода появится кругленькая сумма… Ваш коллектив уже выдвинут на соискание Государственной премии – за старую разработку. Да-да, не удивляйтесь – так и будет. Но это, запомните, государство даст аванс – материальный стимул – за будущую разработку спецзаказа. А новым, увы, пора заняться вплотную… Это так, для информации, а пятачки нам необходимы уже завтра. Какие тут шуточки, Иван Андреевич.

– Не знаю. Здесь все, что у меня есть. – Хмурясь, Неверов кивнул на рассыпанные по подоконнику десятки. – Надо поинтересоваться, может быть, взять какую-нибудь ссуду.

– Ссуду! – Хам застонал. – Ссуду на приобретение коровы – все те же восемьсот рублей! Ах, – он коротко взмахнул ладошку вверх. – Десять процентов годовых – хоп?.. Да что тут непонятного?! – слегка возмутился Хам. – Нам в портфельчике доставят денежки, ну, двадцать или сколько угодно тысяч. Разбогатеем в течение года – отдаем 22 000, на сутки передержим – 24 200 и т. д. Вся арифметика – устный счет, без всяких там компьютеров.

– Ну, если можешь, сделай милость, ты у меня распорядитель, – смущенно пробормотал Неверов. – Сам же говоришь, через полгода получим аванс.

Всю напряженность Хама рукой сняло, он, казалось, даже подпрыгнул на месте, заулыбался, запошмыгивал носом.

– Вот это по-нашему, с размахом, с перспективой, ай да Иван Андреевич, ай да мой академик! А аванец, ей-ей, будет, только работать надо, за дело браться, за дело, мой мальчик!

Хам вертелся то вокруг себя, то вокруг Неверова. Наконец понял, что ему необходим телефон. Он подхватил с пола аппарат, сунул его на подоконник, сорвал трубку и вонзил пальчик в номерной диск.

– Это я, это я! – нетерпеливо воскликнул он. – С улицы графа Толстого… Что? Толстые – все графья? Ну, зеркало, зеркало, отлученный, протестант… Без хохмачек: двадцать – через час. Ясно, ну и отличненько. – Хам умильно склонил кабачок, прикрыл глазки и аккуратненько положил трубку в гнездо аппарата. – Все, Иван Андреевич, все. А эти рублики, – Хам поклевал пальчиком в подоконник, – возьмите-ка себе на карманные расходы… Из них, да, уплатите за профсоюз – не стыдно, год не плачено, это вам не времена Галилея. И еще: собственноручно вручите полсотни Нюрке, можно семьдесят пять – за квартал. Да, вот что: организуйте – организую все я! – в каком-нибудь неброском кабаке неброский выпивончик, присовокупив его к защите. Кстати, Иван Андреевич, а вы не забыли – послезавтра защита. – Неверов и затылок поскреб – забыл. – Ну, это ничто, это формальность. А вот обмыть – обязательно, это не формальность. Приглашайте без выбора – всех. – Хам погрозил Неверову мизинчиком. – И не откровенничайте с Султановым, этот старый гомик еще занимается и плагиатом…

Они так и стояли возле окна, за которым шагах в пятидесяти в слабом освещении маячила полуразрушенная церквушка. Хам резко вжикнул пальчиком по стеклу и резко повернулся к Неверову.

– О Русь, – проскрипел он. – Там пришлось избавляться от сифилитика, здесь – от этой дикости. – Он кивнул за окно. – Зла не хватает. Неужели для этого революции, чтобы глазеть на эти лжемессианские пережитки. Бульдозером, под корень, ыы-ых! – Получился рычащий неумолимый звук. – Крестики, попики, опиум, и куда только партия смотрит… а все этот семинарист… Ах, простите, мой академик. Ужинать, ужинать, ах, худой мой кабачок! И шампанское во льду в честь первой ночи в графском домике. А ужин… – Хам звучно чмокнул в собранные пальчики и повлек, и повлек Неверова к столу.

А Неверов виновато улыбался, думая о том, сколько же хлопот взвалил на свои плечи Хам.

Не успели они и разместиться за столом, как запел мелодично электрозвонок. Хам встрепенулся, одернул жилеточку и заскользил по паркету в прихожую. Через минуту он возвратился, покачивая на пальчике новенький кожаный темно-желтый портфель.

– А вот и денежки припрыгали, – сообщил он и торжественно раскрыл портфель с тугими пачками кредиток. – А это расписочки, в коих мы и распишемся.

Расписки состояли буквально из десяти слов: обязательство возвратить полученную сумму с десятью процентами годовых.

– Не сомневайтесь, тютелька в тютельку, грошик в грошик – считать не надо, – приговаривал Хам, ставя подпись, а точнее – замысловатые крючки вместо подписи. Расписался и Неверов. Один экземпляр обязательства Хам сунул в портфель; размахивая вторым экземпляром, заскользил в прихожую. Через открытые двери донесся его голос:

– Ва-а-ли. Расписку получил? Получил. Что еще? Портфельчик? Вот тебе портфельчик! – раздался звучный шлепок ногой под зад. – Пошел вон! – уже сквозь смех цыкнул Хам. – Ну! Не то, как говорит мой академик: по кабачку врежу!

10

В пятницу десятого месяца восемнадцатого дня И. А. Неверов был провозглашен доктором физико-математических наук. Коллеги восприняли факт этот как триумф молодого двадцатисемилетнего ученого, а ученый, смущенно улыбаясь, сошел с кафедры и поразил ученую элиту слишком звучным заявлением:

– Пойдемте все в кабак, там, наверно, все готово.

После минутного замешательства грянули аплодисменты. Ай да Неверов – не оплошал, ай да молодец! Правда, ученая элита, как бы восприняв все это за шутку, удалилась, зато доктора и кандидаты наук, оживленные, отправились в кабак «Пекин».

Последнюю неделю Неверов настолько был занят, так много вдруг одновременно свалилось неотложных хозяйственно-технических забот, что все это время прожил он в двойном угаре.

А между тем двадцать тысяч, вверенные в распоряжение Хама, потрясли торговую Москву – нет, не суммой, а натиском. Черная «Волга» металась по столице. Хам врывался к директорам и завам магазинов и баз и, как говорится, с ножом к горлу. Нет, он не набрасывался на дорогие вещи: первым условием выставлялось удобство, вторым – гармония. При нем в темно-желтом портфеле был объемистый рукописный свиток, который он солидно распускал и, тыча пальчиком в наименования, степенно говорил:

– Мой академик выделил на ковры всего четыре тысячи рублей, – и косился на директора или зава, мгновенно угадывая и характер того, и настроение: – Ну-ну, Пупсик, ты мне телегу в мешок не тискай, мой академик не скуп – зелененькую на сигареты получишь, – цинично говорил он одному; зато другому не менее цинично напоминал: – Мой академик – друг Ландау, а Ландау не Ежов, Ландау шутить не любит. Чтобы через три часа вся эта номенклатура была отгружена, да не забудь счет и рабочих, – и тотчас вытягивался навстречу обескураженному администратору и шипел в лицо: – Башку, петух, скручу, только попробуй – сорви мне мероприятие. – И, надвинув на глаза шляпу-котелок, совал под руку темно-желтый портфель и мчался к черной «Волге», считая, что дело сделано.

И действительно, к дому 144 г по улице Толстого как по графику подходили и подходили машины-фургоны. Хам четко распоряжался, указывал что куда, причем истерично негодовал, когда рабочие пытались двигать по паркету тяжелые предметы. Одному с похмелья нерадивому он даже врезал по загривку. Зато каждому по окончании дела наливал по стакану хлебной водки, напутствуя:

– Молодцы, мужики, молодцы! Богатыри, ах, славно пьете! Пейте, пейте, за науку, за моего академика.

Мужики стеснительно стягивали шапки, глотали непривычно мягкую водку, закусывали прозрачными дольками балыка – и блаженно улыбались…

Хам уложился в смету. Всего лишь девятьсот двадцать рублей потратил он на «смазку» и на хлебную с балыком. Второй этаж графского особняка обрел неповторимое великолепие.

Стоило Неверову войти в прихожую, Хам тотчас понял: сегодня его подопечный нормален – видит, слышит, понимает. Тогда-то он и повел Неверова в изумительное путешествие по комнатам – даже в туалет обязал заглянуть. Особенно по душе пришлись три комнаты, предназначенные только для науки. Рабочий кабинет с тремя столами: физика, математика, общий. Из кабинета одна дверь вела в спальную, вторая – в изящную гостиную-библиотеку, где было все предусмотрено, чтобы уютно провести встречу с коллегами. Остальные комнаты распределились так: столовая, смежная с кухней; промежуточная комната – ничья; зал, или холл, как называл переднюю Хам, и далее две смежных шикарных комнаты – кабинет и спальная Хама. В спальной, действительно, стояла широкая тахта, на которой можно было бы спать и поперек. До крючочка, до пепельницы – все было учтено…