Борис Шурделин – Жизнь в солнечном луче (страница 27)

Поезд приходил в половине девятого вечера. Но Виктор уже с семи часов ходил по перрону. Он даже рассчитал, где должен остановиться ее вагон.

И он сразу узнал Наташу, хотя она заметно изменилась. Она показалась ему совсем иной, но сохранившей что-то неуловимое прежнее.

— Это ты! — воскликнула она.— Тебе так идет форма! Ты стал просто красивый. Не смотри на меня. Я тебя не стою. Не смотри, не надо, Витя. Той девочки уже нет. Другая. Но меня потянуло в прошлое. И вот я приехала к тебе. Нет, не возвращать прошлое. Проститься с ним. Навсегда. Я знаю, утром будет проходить поезд. Я уеду с ним.

В руке она держала большую сумку, на плече — теплый шерстяной пуловер.

— Возьми мою сумку.— Она погладила его по щеке.— Ты другой. Это хорошо? Или плохо? Ничего не понимаю. Плохо, да? Но что поделаешь? Куда?

— Недалеко. Есть комната. Для тебя.

— А гостиница?

— В ней нет мест.

— Ты узнавал? Спасибо. Поезд будет ровно в восемь. Ты меня проводишь?

— Провожу. Но — может быть?

— Нет, Витенька. Больше не смогу. Я сбежала. Я потом тебе расскажу.

— У тебя здесь есть девушка? — спросила она, когда они уже остались вдвоем в старом доме, хозяйка которого — древняя старуха, бабка одного из курсантов, приятеля Андрея,— узнав, что приехала жена, ушла к своим родственникам. Виктор уговаривал ее остаться, но она, лукаво посмеиваясь глазами, говорила:

— У меня дела́… дела́… столько де́ла…

Наташа извлекла из сумки бутылку массандровского муската.

— У вас тут такого нет?

Она отыскала в старинном буфете рюмки.

— Выпьем немножко за твой успех? — спросила она.

— Ладно,— ответил Виктор.

— Опять это ладно! Как только я слышу это слово, мне сразу становится холодно…

— Привычка.

Наташа наполнила рюмки. По комнате разлился запах цветов, словно кто-то нарвал их на лугу и принес сюда.

— Красный камень.— Наташино лицо вдруг стало серьезным.— Слушай меня внимательно, Витенька. Я рада, что ты живешь в небе. А я ползаю по земле. И буду ползать. Что тебе сказать — почему? Так случилось. Неслась сюда, чтоб увидеть тебя. Увидела — и стало страшно. Но вернуться уже нельзя. Вышла замуж. Почему ты не побледнел? Почему? Почему ты так же смотришь на меня, как смотрел? Скажи. Или не говори. Не надо. Давно вышла. Через две недели после нашей последней встречи. Хороший человек. Старше, да. Намного? Достаточно много. Впрочем, мужу я не нужна.

— А мне? — спросил он.— Может быть, мне ты нужна?

— Нет, и тебе! Вот слушай. Совсем немного. Только внимательно слушай…

Она встала, порылась в сумке, достала газету, положила ее перед Виктором. Он только взглянул на бумагу, в упор посмотрел на женщину, и сразу же глаза вернулись к газете. Он прочитал в конце статьи: к двадцати годам лишения свободы… Мелькнула цифра — два миллиона рублей… Запрыгали слова: шайка, народные деньги, преступники.

Виктор отодвинул газету.

Наташа продолжала:

— Видишь? Мама не вынесла. Я одна. Понимаешь? Ничего не осталось. Все конфисковали. Я не плачу. Не удивляйся. Слез уже нет. И когда пришло известие о смерти папы — тоже не было слез. Он умер осенью. Там где-то. У меня ничего не осталось. Даже угла, где жить. Понимаешь? Что я должна была делать? Наш доцент. Любит? Наверно… Но я не могла тогда иначе. Я должна была думать не только о себе. Да нет, зачем тебе все знать? Витенька, родной, зачем тебе все знать? Что ты молчишь? Скажи хоть слово.

— Почему ты мне об этом не написала? Разве я не мог быть тебе мужем?

— Тебе? Витенька,— она схватила его руку,— я тебе писала, много раз, но писем не отправляла. Боялась? Нет. Я была для тебя, ты это сам писал мне, светом с неба. А тут — дочь преступника. Я сошла тогда с автобуса, в степи, потому что искала спасения. Куда угодно, но бежать, бежать, и не смогла. Да и не имела права. Так было лучше, Витя, что свет оставался, а то бы он погиб сразу. Я боялась, что ты не дойдешь до цели.— Она отпустила его руку.— Вот и все. Нет, не все, остального тебе знать не надо.

Он взял ее руку,

— Нет,— сказал Виктор.— Я был тебе нужнее всех.

— Прошло ведь уже почти два года с нашей последней встречи. Так ведь, Витя? Я тебе еще напишу. Я не все могу сказать.

Наташа неуверенно покачала головой.

Даже утомительной ночью, отдавая ей свои силы, которые были ей нужны, он ничего не узнал.

Утром Наташа уехала.

Андрею Виктор рассказал все. Тот вскипел, стукнул кулаком по столу, удивленно спросил:

— Что за маскарад?

А вечером отыскал в столе друга тетрадь с засушенными цветами, связку писем и фотографию улыбающейся девушки. Все это он уничтожил, устроив костер в углу училищного двора.

— Что ты там палил? — спросил Виктор, когда Андрей вернулся.

— Твои реликвии. И прости меня, это ты должен был сделать сам.

— Все сжег?

— Да, и письма, и дохлые цветочки, и фотокарточку. А ее отец — хорош! Ну, скажи мне, твой отец за это, что ли, на войне голову сложил? А? За этих он отдал свою жизнь? Молчишь?

Виктор отвернулся.

— Я сделал правильно,— сказал Андрей.

— Ладно,— ответил Виктор.— Значит, так должно было кончиться…

Отец спросил Андрея, прерывая работу его памяти:

— Ну, юноша, что бы ты хотел сейчас, сию минуту?

— Съездить в степь, на родину Виктора. Ты его помнишь?

Отец удивился, но быстро ответил:

— Помню. Отлично. К вечеру мы успеем вернуться.

Через полчаса отец на своей «Волге», которую он еще год назад купил для сына, повез Андрея в степь.

В село они не поехали. Андрей на вопрос отца ответил:

— Там никого нет. Мне нужен перекресток.

Он четверть часа простоял на перекрестке, лицом в сторону села, где родился когда-то его друг.

К вечеру они вернулись домой.

Письмо, прочитанное вслух матерью вчера вечером, не выходило из памяти. Писала почти незнакомая женщина.

«Вы меня, должно быть, и не помните, мы встречались случайно, но я про вас много слышала,— писала она. — Я любовалась вашей жизнью, мечтала жить где-то рядом с вами. И если вы меня сейчас позовете, я брошу все и приеду к вам».

Андрей сжал зубы до нестерпимой боли.

«Зачислила в мертвецы! — со злостью подумал он.— В мертвецы! Что ж, она думает, я нуждаюсь в сострадателях? Смешные люди! — Он сменил злость на сожаление. — Смешные люди…»

Он вспомнил эту женщину, сестру одного своего приятеля. Была она лет на пять старше Андрея — красивая, яркая — летчики боготворили ее. Андрея она удивляла. У нее было все, но она все равно чего-то искала. В другое время — он знал — он мог пойти за ней, как говорится, и на край света. Но теперь — нет.

«В мертвецы?» — он усмехнулся.

— О чем ты думаешь, Андрей? — спросила сестра, поднимаясь на террасу. — Расскажи мне. Или ты все еще тревожишь свои тайны? О, когда я думаю о тебе, я всегда вспоминаю, что у тебя всю жизнь было дикое количество тайн. Тебе интересно жить, да? — Она чуть не спросила — было.

— Конечно. Никто так не жил, как я. Я все взял, но не вернул никому ничего. Ничего не вернул своей жизни, своей юности. И никогда не верну, все оставлю себе. Навсегда. Тебе до смысла этого слова не добраться. И хорошо. Иначе многое перестало бы для тебя существовать.