Борис Шурделин – Жизнь в солнечном луче (страница 28)

— А для тебя?

— У меня — другое дело. Видеть солнце — это высшее, что дано человеку. А я не вижу. Но я видел его больше, чем кто-либо. Но что тебе до этого?

— Андрей, ты меня обижаешь.

— Разве я не имею права?

— Андрей…

— Проводи меня. На кладбище.

— На кладбище?

- Ты же знаешь, что у меня там осталось очень многое.

— Я не могу, Андрей,— растерянно ответила сестра.

— Хорошо, я пойду один,— решительно и холодно сказал Андрей.

— Как ты пойдешь один? — испугалась сестра.

И ей вдруг показалось, что брат не понимает еще полностью своей беды, своего несчастья. И от этого, от непонимания, он столь жесток. Когда поймет, будет просить у людей доброты, сострадания. Так ей казалось.

Но она плохо знала своего брата, собственно, и не могла она знать брата в его подлинную ценность: он всегда жил далеко от нее. У него был свой мир, загадочный для нее, простейший для него самого. Тот, кто входил в этот мир, уже не уходил: этот мир был прекрасен своей высшей силой — силой высоких чувств.

Андрей резко поднялся.

— Я провожу,— прошептала сестра.

— Нет! — резко ответил брат. — Теперь не надо.

— Мама! — позвала сестра.

Вошла мать.

— Он хочет идти на кладбище!

— Да, Андрей,— сказала мать.

— Да, мама.

— Подожди меня.

Мать ушла в дом, но скоро вернулась.

— Я все думала, когда ты пойдешь туда,— сказала она.

— Я боялся, мама.

— Ты — боялся? — Мать сделала едва заметное ударение на первом слове, но от его внимания это не ускользнуло.

— Если бы ты знала, чего я боялся, ты бы не удивлялась,— мирно ответил Андрей. — Но я не скажу, чего я боялся. И ты не сердись.

— Не сержусь, Андрей. Тем более, что я знаю. Ты боялся, что будешь винить Сережу.

— Да, мама!

До кладбища было недалеко — всего двадцать минут ходьбы не слишком медленно. Когда нашли могилу, Андрей попросил мать:

— Оставь меня. Приди за мной, если можешь, через час.

Мать ушла. Она вышла за ограду кладбища и села на скамью.

Андрей встал на колени, пальцами ощупал надгробие. Камень был еще влажным, листва прикрывала его, прятала от солнечных лучей. Андрей присел на гранитную плиту…

Андрей спешил на аэродром, но задержался возле галантерейного ларька. Пробиться к продавщице он не мог: какая-то довольно грузная женщина, почти тучная, немолодая, засунула голову в окошечко ларька, без конца задавала вопросы продавщице:

— Мыло есть? Кружева есть? Подтяжки? А губная помада? — Вопросов было так много, что Андрей в конце концов не выдержал.

— Ну, все? Или еще про корсеты будете спрашивать?

Женщина выдернула свою крупную голову из окошечка и повернулась к Андрею.

— Подумаешь, франт! — возмутилась она. — Не может подождать!

Андрей был уже зол. Но ничего ответить — впервые в жизни — не сумел: на него налетел знакомый парень из аэроклуба.

— Я к тебе! Все побежали в степь,—закричал парень,— а я к тебе! За тобой! Бежим! В степь! Там Серега! Не знаю! Только видел, что упал. Скорее, ну!

А Андрей не мог сдвинуться с места. Парень схватил его за руку, с силой рванул к себе.

Они оба побежали по кривым улочкам, по пустырям — напрямик.

В степи Сергея уже не было.

Лежал в траве поковерканный планер. Андрей остановился, увидев его. Он еще ничему не верил. Ему казалось, что это он сам только что пережил аварию и остался жив и невредим. С Сергеем ничего не могло случиться. Не той он породы.

Андрей вернулся в город.

В больнице, в коридоре, Андрей столкнулся с отцом.

— Папа, как Сережа? — спросил Андрей. — Скажи хоть что-нибудь.

— Планер — это Сережа?

— Что ты можешь для него сделать?

— Ровно столько, сколько может медицина.

— Что она может?

— Я еще не видел. Иду туда. Обожди.

Через полчаса отец вышел.

— Андрюша, как это случилось?!

— Папа, не знаю еще. Что ты можешь сделать? Что может медицина?

— Тебе могу сказать — ничего.

— Папа!

— Кажется, ты считаешь себя мужчиной,— напомнил отец.

— Я могу пройти к нему? — спросил Андрей.

— Иди.

Андрей решительно снял с отца белый халат, накинул его на плечи и, не спросив, в какой палате лежит Сергей, пошел мимо разных дверей и на втором этаже остановился возле одной, недолго постоял, толкнул ее и, войдя в палату, увидел настороженные глаза Сергея.

За ним вошла санитарка, укоризненно посмотрела на посетителя, словно осуждая его за вторжение, но, увидев, что посетитель — сын главврача, быстро смирилась, сказала:

— Просил вас позвать. И никого другого.

Глаза друга закрылись.

— Я в жизни по-настоящему любил только тебя,— вдруг сказал Сергей.— Но я никому, даже тебе, не признавался. Понимаешь?