Борис Шурделин – Жизнь в солнечном луче (страница 29)

— Что ж тут понимать? — спросил Андрей. — Я тоже никому не признавался. Ведь все слова, Сергей, да?

— В последний раз у человека всегда бывают глупые желания, да?

— В какой последний раз?

— Самый последний.

Андрей хотел протестовать, но вспомнил слова отца и медленно опустил голову. Глаза Сергея внимательно следили за ним, потом медленно закрылись.

— Сережа… — прошептал Андрей…

— Мама,— сказал Андрей, входя в дом,— Сережа разбился.— И заплакал. Плакать перед отцом он бы не смог, но мать могла его понять. И он заплакал, хотя еще не догадывался об этом.

— Сережа?

— Папа говорит, что медицина ничего не может.

— Андрей, как ты можешь! Ты уже смирился? Андрей! Ты обязан верить!

— Да, мама…

Он ушел в свою комнату, прислонился к дверному косяку, почувствовал, как комок подступает к горлу, как слабеют ноги. Он повалился на свою постель. Он понял, что рыдает, но не верил самому себе. В сознании крутилась одна мысль: «Папа сказал, папа сказал»,— а он не мог ошибаться…

Утром Сергею сделали еще одну операцию. Отец сказал Андрею:

— Иди к нему. Можешь быть сколько угодно. Уже скоро.

— Папа! — вырвался крик у Андрея.

Отец строго посмотрел на сына.

Андрей сидел возле Сергея, пока тот не очнулся. Увидев, что Андрей рядом, Сергей открыл рот, но Андрей перебил его:

— Здесь я. С тобой. Я не уйду. Ты не волнуйся. Все будет хорошо.

Сергей закрыл глаза.

— Ну, ну! — строго сказал Андрей.— Нельзя так.

Сергей широко раскрыл свои спокойные глаза — Андрей даже испугался их — и сказал:

— Одна просьба.

— Скажи.

— Будь летчиком.

Андрей не ответил.

— Ну?

— Летчиком? Но Сережа…

— Ради меня. В память обо мне.

— Что ты говоришь, Сережа!

— Обещай. Скорее обещай. Ну, слышишь? Скорее…

— Сережа…

— Ты не…

— Да, обещаю. Хорошо. Обещаю. Слышишь, обещаю! Слышишь?

Сергей кивнул, улыбнулся. Но это было все, что он мог,— так и застыла на его лице улыбка.

— Сергей! — закричал Андрей, бросился к нему, но Сергей не отвечал. Вошел отец. — Папа!

Отец прошел к Сергею, потрогал лоб, пощупал зачем-то пульс, покачал головой и вдруг спросил:

— Что? — таким растерянным голосом, что Андрей все в один миг понял. Он опустился на стул, закрыл лицо руками.

Андрею стало страшно.

Сергей забыл подогнать ремни, которыми привязываются в полете. В воздухе планер сорвался в штопор. Сергей попытался вывести машину из штопора, но не рассчитал движений. То ли оттого, что он слишком резко отклонил ручку от себя, то ли по какой другой причине, его подбросило вверх, и он головой вышиб фонарь. Удар оказался настолько сильным, что Сергей потерял ориентировку, выпустил из рук управление. Как назло, он вывихнул ключицу,— и левая рука отказалась служить.

Планер тем временем перешел в вертикальное пике. Росла под Сергеем земля, она ширилась, разбегалась с неимоверной быстротой. Он должен был прыгать с парашютом, но отстегнуть ремни не мог. Конец ремня болтался где-то внизу, и нащупать его сразу Сергей не сумел. А когда он все-таки отстегнул ремни и прыгнул, высота была слишком мала. Парашют раскрылся не сразу, а когда раскрылся, было уже поздно.

Теперь Андрей сидел на могиле друга, ради которого, в память которого стал летать. Стал летать — и остался слепым. Но он не слышал в своем сознании и слова упрека. Ни единой мысли о том, что все это произошло по вине вот этого человека, давно уже мертвого, он не находил, да и не искал.

Он прислушался. Где-то далеко шумел реактивный двигатель какого-то самолета.

Пришла мать.

Когда они выходили с территории кладбища, шум двигателя стал много яснее. Самолет летал по кругу над городом.

— Что он делает? — опросил Андрей.

— Я не помню, как это называется, Андрей,— ответила мать.

— Выходит из штопора?

— Нет, нет!

— Боевой разворот? Петля Нестерова? Виражи? Правая бочка? Переворот через крыло? Почему ты не отвечаешь?

— Я вспоминаю.

— Левая бочка?

— Пожалуй, переворот через крыло.

— Переворот через крыло? — растерянно переспросил Андрей…

Толя Лисняк приехал в училище из Запорожья. Были у него удивительные глаза — темно-зеленые, но очень яркие, и именно они удивляли людей.

Сам он был небольшого роста, стройный, даже изящный, если можно сказать так о человеке большой физической силы,— с выпуклой грудью, с точеными сильными ногами. Вообще весь он был сильным, хотя именно это как раз и не было заметным.

Жил он без друзей, обособленно, словно боялся общения, но учился, как и большинство, хорошо.

Лисняк редко получал письма.

Где-то в Запорожье, в прекрасном рабочем городе, одном из редких, чисто рабочих городов, у него жили родители и братья.

Однажды командир эскадрильи в присутствии нескольких курсантов, и в их числе Андрея, сказал Лисняку:

— Вас вызывает начальник политотдела.

— Политотдела? — растерянно переспросил Лисняк.

— Вы испугались? — спросил командир эскадрильи.

— Нет,— опять растерянно ответил Толя,— не испугался.

Командир эскадрильи усмехнулся.