Борис Штерн – Сказки Змея Горыныча (страница 133)

Борис Натанович, так и было, поверьте: и Вишня, и Садат, и все прочее. Маразм. Поголовный. Понятное дело, и у Вас на семинаре есть свои ..., и на московском, которым Евгений Львович командовал, были головотяпы... бывает; но ведь тут поголовно! Вот, собаки!

А вообще настроение бодрое, хотя ничего и не выходит. Что-то во мне все же колобродит, должен все же я какую-нибудь жар-птицу за хвост поймать. Перечитываю сейчас своего однофамильца Лоуренса Стерна (по-английски он таки «Штерн»). Мудрый и смешливый человек был. Какая вещь «Тристрам Шенди»! А судьба какая... двадцать или больше лет сидел в какой-то английской глуши и писал. Мудрый человек.

<...>

Нет, нет... надо пооглядеться, подумать, поплевать в потолок и бросить писать печатабельные «Чьи планеты» и непечатабельные «Рыбы любви». Что-то совсем другое нужно —в фантастике ли, не в фантастике...

И вообще, пора перестать быть «подающим надежды». <...>

<...> Предложение Жанны Александровны (а я ведь знаком с ней по своему семинару, когда она очень хорошо приняла мои рассказы и раздолбала по ходу кого-то из оппозиции) о том, что­бы сделать планету Землей, а майора жителем другой планеты — с удовольствием принимаю. Дело в том, что в самом первом черновике все так и было построено, но затем я решил, что все получается чересчур «актуально», и сделал майора человеком-землянином. А сейчас с удовольствием переверну наоборот. <...>

<...> Уезжаю в командировку в город Тарутино в сторону Молдавской ССР. Там живут молдаване и гагаузы. Разводят баранов на дубленки. Дикий народ, говорят. В Тарутино также был Пушкин. Зачем? Бог ведает. А Заикин Боря просит достать ему пять или шесть моделей самолета И-16. А также любое холодное или огнестрельное оружие 19 века. Он собирает самолеты и оружие. А я еду в г. Тарутино красиво разрисовывать тамошние магазины. А Слава Рыбаков хочет слетать в Москву на какой-то китайский симпозиум. А Миша Ковальчук, наоборот, мечтает покататься на лыжах. Зинчуку наконец-то понравился Лев Толстой, зато Феликс чувствует, что вырос из жанра короткого рассказа. Кто из нас прав?

Нет ответа. <...>

<...> Из города Тарутино я вернулся. Вот дырища! Какая-то жуть, право слово. Большая лужа, в луже спят гуси. Кое-где торчат двухэтажные дома. Вечером народ прячется по домам, потому что темно. Днем светло, но тоже никого не видно — странно, в городе ни одного завода нет, только хлебозавод — что население днем делает?

Чем хороши мои командировки — из десяти дней если управлюсь за два-три, то остальные мои. Вернулся, осмотрелся, весна, то, се и написал Мише Ковальчуку рассказ. Первый экземпляр отсылаю ему, как работодателю, второй — Вам. В общем, я решился писать серию рассказов о майоре (командор, инспектор) и роботе. Этот первый. («Чья планета» к этой серии уже не стыкуется.) Кажется, получилась сущая безделка. Порвать не решился, спрятать подальше тоже рука не поднялась... и Миша написал, чтобы прислал ему хоть что-нибудь, хоть хохму какую-нибудь... Ох! Ну, не буду оправдываться — что вышло, то вышло; а следующие, думаю, будут поинтересней. <...>

<...> Я все еще живой и все еще пишу свою повесть. Она еще будет долго писаться. Наверно, и весь следующий год. Так мне и надо. Давно следовало садиться и спокойно писать, а я бегал по редакциям, семинарам и всяким кружкам.

Новостей никаких. Несколько рассказов повылетали из сборников, но это не новости, а обычное дело. Такая себе житейская скука,— как тут не удариться в веселую фантастическую повесть!

<...>

Закисает НФ. Все ждут подъема, как в 60-х годах, а откуда же ему взяться, если печатают одну пейзажную лирику с героикой, а молодежь (молодые т. е. писатели), которая должна этот подъем жанра осуществить, пишет то, что печатают — беззубое и отвлеченное. А повесть моя выходит наполовину сатирическая — на нижнюю половину,— а кому это нужно? Вот и думаю... <...>

<...> А я все повесть пишу. Про то, как будут жить в галактике через тысячу лет. Из жизни XXX века, значит. Ничего хорошего: там намечается межгалактическая война и много разных треволнений. Большая повесть, переходящая в роман. Уже стр. 150 есть, а будет триста. Впрочем, не знаю. Доконает она меня, хотя, надеюсь, наоборот. Весь год еще буду писать.

Работаю на работе. Рисую всякую колбасу и продуктовые натюрморты. Езжу по городам Одесской области в командировки. Как Вы говорите: то, се.

С трудом повесть дается, особенно большая. Много всяких линий и завязок с развязками, героев много, каждый в свою сторону тянет. То и дело что-то рвется, начинаю клеить. То начало в конец тащу, то конец в середину. Кусков разных много. Ох! <...>

<...> Выражаясь канцеляритом, я обеспокоен состоянием нашей переписки и хочу объяснить: я в последний год полностью нахожусь в состоянии «ОТКЛ.» — дерусь со своей повестью — и это будет еще долго продолжаться. Прошу не обращать на меня никакого внимания! Не думать, что вот был такой Боря Штерн, но у него оказалась гайка слаба, и он был да весь вышел.

Я есть, и обещаю Вам сильную, нескучную, нетрадиционную, веселую, грустную и толстую повесть; а сейчас нет никакой охоты к говорильням, семинарам и всяким литературным делам.

Я справлюсь, Вам не будет за меня стыдно.

Но со временем. <...>

<...> Я впервые за два года доволен собой. Повесть моя сильно продвинулась. Есть уже 160 стр., и, главное, я ими доволен. В конце сентября я ушел в отпуск, мои родители приехали к нам из Киева, а я уехал к ним, в пустую квартиру, накупил съестных запасов на три недели, мой братик Сашка Штерн выдернул из телевизора предохранители и ушел, закрыв меня и ключ забрав. Вот и все. И некуда было деться, кроме как писать повесть.

Летом Вы читали первую часть — а сейчас уже середина третьей части, и вообще, дело идет к концу — хотя кончать так же трудно, как и начинать. А сейчас ощущение хорошей езды: мотор повести работает ровно, ритмично, цель мне понятна (хотя то и дело приходится в разведывательных целях съезжать на разные проселки и узнавать «дорогу в Город»). Все же я не могу выразить в двух словах (или в двух фразах, или на двух страницах), «что автор хочет сказать в своей повести» — но и не очень этим озабочен, потому что все это филологическая развесистая клюква... ну, не хочу в эти дебри лезть. <...>

<...> Дал себе слово не писать Вам до тех пор, пока не закончу повесть — это было разумно, потому что Ваше доброе отношение к лошадям в конце концов надо оправдывать (еще пять лет назад я держался на уровне хорошего ученика, подавал надежды и знал, что достоин писать Вам письма, но потом наступил явный застой, борьба с повестью, с самим собой и прочая чепуха). Держался стойко, не писал Вам — хотя очень хотелось; а сейчас не выдержал. Много всего накопилось.

<...>

В июне (вот-вот) выходит в «Химии с жизнью» мой «Производственный рассказ №1». Когда в марте подписывал авторский экземпляр, никаких редакторских правок не было (единственно, вычеркнули портрет Карла Маркса — ладо); а в конце мая вдруг известили, что рассказ уже сверстан и что в последний момент зачеркнуты какие-то строки, касающиеся «у них» и «у нас», и что ничего уже изменить нельзя, и что рассказ выйдет в таком виде. В общем, чувствую, что они превращают рассказ в обычную юмореску о нерадивом директоре завода. Зачем мне это? Не знаю.

Вообще, что-то в лесу сдохло... меня стали печатать. В сентябрьский номер «ХиЖ» взял «Чью планету?». Она валялась у них с 1975 года, вдруг прислали на подпись авторский экземпляр. А ведь это старый экземпляр со старым сюжетом; не тот с искусственным спутником Земли, который у Вас! Неделю назад отправил им этот новый вариант, но они так спешат, что, боюсь, не обратят на него внимания. И наконец, в декабрьский номер взяли «Деда Мороза».

И с такими новостями разве мог я все не бросить, чтобы дописать повесть! Прямо какой-то медовый месяц у меня с «Химией», просят (!) присылать что-нибудь еще, и повесть тоже. Не знаю что и думать: то ли они там так обеднели на фантастику, что набросились на меня, то ли я подхожу к юморному стилю «Химии», то ли вообще изменилась обстановка в НФ. Последнее вряд ли. <...>

<...> Повесть закончил. То есть, написал слово «конец». Второй месяц читаю ее потихоньку, но Вам не высылаю. Рано. Сыро. Она, конечно, закончена в том смысле, что записана в черновике. Многим доволен и очень доволен. Но показывать Вам ее рано, потому что многим недоволен. Повожусь с ней до весны — как раз будет три года. Медленно, а что делать...

В декабрьском № «Химии» должен быть мой «Дед Мороз». Купить журнал негде, придется выпросить в библиотеке, как и «Чью планету».

Меня вдруг прибалты стали переводить. Сначала в Вильнюсе, а вот теперь в Риге перевели «Сум. Короля». У них там республиканские науч-поп журналы «Наука и техника». Еще и разрешение спрашивают — разрешите, мол, перевести. Ладно, переводите. Уж. <...>

<...> Все, снимаю с себя зарок не писать Вам! Мои тяжелые времена, кажется, позади. Опять записалось. Мне есть, что показать Вам. Пока рассказ, но на подходе небольшая повесть в сто страниц. Рассказ вроде бы ничего. Посмотрите, пожалуйста. Опровергаю законы Азимова! Ну, не то чтобы опровергаю, но закладываю мину. Ну, не то, чтобы закладываю мину... а так, небольшая критика по грамматической части. Ну, не в Азимове там дело. Там о людях... В общем, это уже третий рассказ о майоре Бел Аморе. Первый «Чья планета?», второе —«Дело — табак» (я его Вам тоже высылаю, Вы читали его в рукописи года четыре назад, я изменил по Вашему совету концовку насчет «замедления времени» — там было нелогично. Этот рассказ опубликован в «Природе и человеке», но имена инспектора и робота они не изменили. Читайте «Бел Амор» и «Стабилизатор»). Вот третий рассказ. Попробую еще с этим героем.