Борис Лейбов – Мелкий принц (страница 23)

– Не дам, – и смеется, и сверкает хорошими зубами.

– Не нравлюсь?

– Нравишься, но не дам, – и она зачем-то больно ущипнула меня за плечо, и подсела ближе, и даже поцеловала, но мельком.

– О чем ты сейчас думаешь?

– Мне ответить честно? – я смотрел промеж двух Малок. Так казалось, что взгляд мой попадет ей прямо в глаза.

– Только так!

– Я надеялся, что ты откажешь мне частично. Ну то есть не раздеваясь. Думал, мы поцелуемся минуту-другую, и ты сделаешь мне минет. И это был бы первый мой минет. Видишь, я говорю правду, в рукаве у меня ничего нет, – я покрутил манжетами, снял одну запонку и кинул в нее, потому что у нее случился истерический приступ смеха. – А так как это мой первый раз, – продолжал я, – я бы очень переживал, что кончу, едва начав, чем рассмешу тебя не на шутку. Но я не так прост. Нет! Я бы думал о чем угодно, лишь бы оттянуть оргазм. Я бы смотрел вниз на твою голову, двигающуюся туда-сюда, и вспомнил бы часы на даче, из них в полдень вылетала зеленая драная кукушка и ездила туда-сюда, и я бы считал ее двенадцать ку-ку, чтобы оттянуть время…

– А потом? Ну? – Малка сползла на пол и покусывала палец, чтобы передохнуть от хохота.

– Ну а потом я бы все же кончил. А ты, потому что ты взрослая, не удивилась бы этому, как удивился бы я. Видишь ли, я бы, может, и в обморок упал бы от восторга. А ты совершенно спокойно проглотила бы и, поводив глазами по потолку, сказала бы: «Хм, вкусно. Ты правильно питаешься. Фастфуд не ешь». Ну а я бы сказал: «Ну какой фастфуд, Малка, какой фастфуд? Я же в школе живу, ем в столовке, там волей-неволей будешь полезно питаться. Они ведь скармливают нам брокколи под видом заботы, а сами-то просто наживаются». Ты в порядке?

– Перестань. Умоляю…

Вторая запонка угодила ей в плоский живот.

– Ладно, ладно, пойду я. Хотел еще на крыше покурить.

– Подожди, – она встала.

Неужели сбудется, на мгновение понадеялся я. Но нет. Конечно же нет. Она поцеловала меня, как-то по-родственному, больше в щеку, чем в рот, и обняла крепко-крепко.

– Ты хороший. Тебе бы записывать свои шутки. Я еще в прошлый раз подумала, когда у окна курили, помнишь? Подумала: все врет, но врет ловко.

– Если не забуду, – я набросил на нее свой пиджак. В комнате было прохладно, и я заметил ее зыбкую дрожь. – Малка, – я остановился в проеме.

– А?

– А можно, я ребятам скажу, что у нас был секс?

– Можно, – она была смешливой девушкой. Смешливой и доброй.

На третьем этаже за дверью последней гостевой был пожарный выход на крышу. Перекладины лестницы, приставленной к стене, опушились пылью. Я поднялся, подтянулся и вытолкнул люк. Ботинки оставил в доме, решив, что носки скорее зацепятся за черенки и не дадут мне бесславно пропасть. Я лежал, и курил, и думал, что вот скоро девяносто восьмой и что впервые за четыре месяца я увижу родителей, и курил еще, и еще лежал, и еще думал разные пьяные неповоротливые мысли. Звезды над Антибами – точь-в-точь как звезды над Ленинским. Только эти ближе. Хотя этаж третий. А там был девятый. Однажды я лежал на рубероидной крыше нашей шестнадцатиэтажки, летом, когда исчез замок от последнего пролета, и смотрел вот так же на звезды, и точно так же ни о чем не мечтал.

Первой показалась голова Бена и сказала: «Му!» Затем подтянулась вторая, рыжая.

Три мальчика, три пьяненьких мальчика, а над ними блестящий ковш, а под ними далекие голоса разъезжающихся гостей.

– Она с ним уехала? – спросил я Натана.

Он забрал у меня сигарету, алкоголь притуплял его брезгливость.

– С ним.

– Бывает, – промычал Бен и толкнул меня в плечо.

– Осторожней! – подо мной треснула черепица, и хотя в этом не было ничего смешного, как нет ничего смешного в дереве или в лошади, все мы рассмеялись.

– А ты не сильно расстроен? – Натан вернул мне бессовестно скуренную папиросу.

– А мне Малка дала!

После долгих «да ну», «ты даешь» и «да ладно» Бен выстрелил в меня пробкой припасенной для рассвета бутылки. Им любви тоже перепало. Вернее, им-то и перепало. Но только мне досталась женщина, а им неуклюжие сверстницы. Так они думали.

Садовые деревья вылупились из темноты. Белый дым потек по газону. Ночь таяла комками. Мир белел не одновременно, местами. Вот проступила безрукая, а вот и сердцевина одинокой пальмы, вся в лохмотьях, из которой росли редкие длинные листья.

– Ты кем будешь? – спросил Бен Натана и, не дожидаясь ответа, сказал: – А я режиссером.

Натан потянулся:

– А я мэром.

И мы знали, что он не шутил.

– А ты, Лейбов? – спросил Натан.

– А я буду пить.

Смеяться не было сил. Зевали по очереди, заражая друг друга. Дрожь подменила негу, я озяб и первым пополз ко входу в тепло.

– Да, пора спать, – подтвердил Натан.

А Бен ничего не подтвердил, промолчал как речной бог, но тоже полез.

Надрывалась далекая чайка. Сигналил за горами локомотив. В розовом небе паровыми линиями чертили свои приветы Родченко самолеты. Что-то плюхнулось в пруду. Может, еще что от Венеры отвалилось? Или рыба? Обыкновенная. Белоглазая. По черепичной крыше ползли трое. Будущий режиссер Фальк, будущий сенатор Эрнст и Лейбов.

IX

Черные ветви тополя

Самолет подрагивал и на земле стоял неуверенно. Метель волнами билась о борт. По взлетной полосе мелким смерчем кружил сухой снег. Из тумана вышел не месяц, нет, автобус. Сытая мордатая луна показывала себя мельком, прячась то за одним, то за другим облаком. Черные тучи служили ей нарядами, которые она попеременно сбрасывала. Звезд было не видать. Я смотрел на свой старый мир в круглое окошко и думал: «стужа» – вот слово, которое я не вспоминал очень давно.

Родители меня узнали не сразу. Отец держал куртку, набитую гусиным пухом, а в маминых руках висел шерстяной шарф, длины которого хватило бы на целую школу шей. За триместр я вытянулся, ссутулился пуще прежнего и осунулся.

– Привет, – я подошел, а они бросились меня обнимать и трясти, то и дело отстраняясь, чтобы всмотреться и убедиться в том, что это их сын и есть.

– Ты что же, совсем не стригся?

Мы въехали в город по Ленинградскому шоссе. Я разглядывал взвод приобочинных секс-работниц, как однажды витрину «Детского мира», рассеянным широтой выбора взглядом.

– Что ты пристал? – мама одергивала отца. – Мальчику идет, – и она трепала меня по волосам протянутой с заднего сиденья рукой. Как же я тосковал по этой руке, понял я и поцеловал ее в тонкие пальцы и выступающие круглые косточки, розоватые от мороза. Они служили барьером перстням, щедро посаженным перед ними. Мама вытирала глаза, и отец смотрел в зеркало на нее, а не на вьюжные клубы, поднимающиеся позади колес.

За несколько месяцев разлуки земля как будто треснула под нами и разошлась, и я чувствовал, что стою на другом берегу. Провал между нами затопило новой культурой, той, в которой я уже не продолжу начатую ими цитату из старого фильма, и не потому что забыл, а потому что зачем. Я тоже многое не узнавал. Ни новой черной машины, с креслом как в кинозале, ни нового кирпичного дома.

– Сюрприз, – сказал отец, остановив машину на парковочном месте, как будто самого парковочного места было мало. Я до того дня не видел, чтобы асфальт разлиновывали белой краской, да еще нумеровали.

Через пелену пурги проступали рыжий кирпич, арочки и маскированные под дерево стеклопакеты. В подъезде в «аквариуме» сидел консьерж. Лифтов было два, как и туалетов в новой квартире, что показалось мне, еще вчера советскому мальчику, немыслимой роскошью. Я сидел в новой кухне, в окружении множества деревянных дверок и позолоты, смотрел на седой сад и пытался понять – это я только что вернулся из капстраны или я в капстрану прилетел. Ночью я все не мог заснуть. Вой метели был непривычным. Таким же непривычным, как скрип нового дивана. Не было больше ни блочного дома, похожего на корабль, застрявший во льдах, ни моей комнаты, ни иллюминатора с видом на гаражи, голубятню, и две теплотрубы на горизонте, из которых искрящимся утром поднимался пар, настолько плотный, что, казалось, его можно резать на белые дольки. Я достал спрятанные в рюкзаке сигареты и тихо, по новому, немому еще паркету, скользнул в гостевой туалет. Линия красной плитки делила клозет на багровый (от центра вниз) и белый (от центра к потолку) цвета. Было это признаком богатства или призраком вкуса, я не понимал. Я не понимал очень многое и старался не судить, не иметь мнения, и оставаться неуверенным во всем. Утром отец попросил курить на балконе.

– И все-таки подстригись, – предложил он.

– Ему надо купить вещей, – мама разбирала мой чемодан, – он из всего вырос.

Отец дал денег и спросил, не без ухмылки, помню ли я, как работает метро.

– Исправно, – ответил я и с радостью взял рубли. Они были разноцветно-праздничные. Не чета блеклым франкам.

К вечеру я вернулся подстриженным, с аккуратным пробором, еще более черным из-за воска. Дома я представил солнечные очки, серые узкие брюки, черное поло и белоснежные кеды. Отец покрутил очки за дужки, захлопнул сопротивляющуюся форточку и вздохнул. На черное стеклышко упала пара снежинок, на глазах растаяла и слилась в каплю.

– Что подстригся – молодец, – сказал он и выдал еще денег, но только маме, с просьбой купить «этому» ботинки, свитер и куртку из тех, что «прикрывают задницу».

Вечером прозвенел телефон, только не прозвенел, а пропикал что-то из Моцарта, или не Моцарта, ну из тех ребят. Мама удивленно подозвала меня: