Борис Лейбов – Мелкий принц (страница 22)

– В Лиме есть факсы? – горько спросил я и проиграл еще больше, как проигрывают Черемушки Ницце, во всем. Рафаэль не заметил колкости и рассказывал дальше, как его отпустил мсье Мюллер – «вернее сказать, хер Мюллер», – и он сам смеялся своим шуткам. Смеялся своим шуткам и цокал большими зубами в маленьком рту. Он уверенно держал мою розовую девочку за талию, а другой за плечо ухватил моего Натана. Я отмерз и плелся позади, плелся, как забытая детьми собака, с большими влажными глазами навыкате.

– Слушай, шикарная машина! – бог весть зачем задабривал Натан врага.

– Ну не на автобусе же везти сюда даму, – поэта было слышно за милю.

Орэ помалкивала, смотрела под ноги и пошатывалась. «Каблук – гравию не друг, – подумал я, и еще подумал: – Вот же пастушка, пастушка и свинарь». Злиться на нее мне не хватало сердца. Заберу любой, понимал я. И ведь правда, не на автобусе же ее было везти.

– Кто это бьет фарами? – остановился Натан.

Я не заметил, как уже с минуту ночь раздражали стробоскопом. Мы обернулись. Рафаэль узнал машину и сделал шаг спросить папиного водителя, в чем дело (генерал гостил во Франции со своей женой, другой женой, водителем, охранником и адъютантом), но опустились окна и по-испански в салоне не говорили. Оказалось, в Антибах по пятницам бывает больше одного лимузина.

– Борян, мы тебе с улицы сигналили.

Из салона вырвались дым и громкая русская музыка, и помимо Валеры я разглядел стесненного двумя девушками Поля, Валериного соседа по комнате.

– Давай с нами!

Мне не хотелось с ними. Но здесь я уже проиграл. И я почти пошел, но вдруг Орэ, Аурелия, девочка с розовой короной, сказала:

– Эй, так нельзя нас бросать, – и засмеялась страшным, дьявольским смехом.

Она понимала лучше всех, что воли у меня перед ней не было.

– В другой раз, – я пожал Валеркину руку в проеме и повернулся к обнятой чужой рукой девочке.

– Ну как знаешь, – сказал Валера, и мы еще с полминуты слышали удаляющийся девичий визг и «почему холодная луна мне не дарит утро».

– О чем песня? – спросил Рафаэль с насмешкой. Ему было неприятно. Фокус папиных денег с лихвой перебивался аналогичным.

– О, друг, это настоящие стихи. Правда. Как твои. Они про холодную луну.

Мы вошли в ворота с выкованными павлинами, чьи чугунные хвосты служили решеткой. Натана я сразу потерял. На пути к особняку было препятствие – скамейка у пруда в лунном свете. Натан в сощуренный глаз приметил девушку классом нас старше, кажется Сесиль, похожую на растерянную султанку. На ней было фиолетовое шуршащее платье. Желтые туфельки она держала в левой руке и крепко, за горло, шампанское в правой. Уверен, Натан мечтал быть сдавленным, как то игристое.

– Натан! – Она помахала туфлями.

– Ангел! – крикнул Натан и не раздумывая бросил меня на поэта и мою – не мою девочку.

Дом начался со знакомой Малки. Она умело показывала интерес к остротам, сыпавшимся изо рта посла. Сестра Бена держала его под руку, как только мужей и держат, и обе девушки смеялись натужно, а Малка даже едва заметно зевнула. Ее глаза выхватили меня – и бровки тотчас сошлись в вопросе. Досады своей я не скрывал, не было сил, и похож я был, наверное, на де Сада в Бастилии, с той разницей, что он маркиз, а я наоборот. Я помахал ей и горько улыбнулся. Вокруг закусок толпились знакомые одноклассники и незнакомые люди постарше. Все ребята были из тех, что живут за пределами школы, их узнаешь за версту: девочек – по чешуйчатым клатчам, вмещавшим только алую помаду и презервативы, на большее места не хватило бы, а мальчиков – по равнодушному взгляду на омаров. Интернатовских в зале было двое, Рафаэль и я, и толпу он собрал вокруг себя бо́льшую. Ну во-первых, он присутствовал впервые, во-вторых, поэт, пускай и не опубликованный, в-третьих, унынье на моем обыкновенно праздном лице собеседников не манило. Выручил меня старик Фальк. Он ко мне всегда относился с интересом и сдержанной добротой. Он как будто вынырнул из-под гибких спин и глубокомысленных причесок и увел меня к роялю.

– Пойдем пить водку, Борис!

Я вообще-то люблю, когда не издалека, без витиеватых уговоров. Да и водку люблю с недавнего времени. Водка честнее вина.

– Пойдемте.

– Ты чего кислый?

Ледяную бутылку принес один из людей, обслуживающих вечер. Он выделялся белой манишкой, броской, как чайка в черном небе. Лоуренс облокотился о крышку того самого рояля Стравинского, а рюмки поставил на клап. Мы выпили по три или по четыре, до того как разговорились взаправду.

До этого вечера Фальк считал меня утонченным, что ли. Я русский еврей, а он обожал и то и другое. Долго я слушал про Лемпицку, про что-то, разразившееся весной двадцать какого-то года, вот в этом самом углу, – и он наводил перст в угол зала.

– И Бунин! Бунин был здесь как минимум дважды!

«Ух ты! Вот же блядь, – думал я, – а мог бы и трижды».

Впрочем, Бунин была последняя знакомая мне фамилия. Дальше, еще пару рюмок спустя, старик засыпал меня именами, которых я не слышал, и случаями, связанными с ними, которых я не запомню. В какой-то момент я растерялся настолько, что больше всего хотелось, чтобы все сейчас смолкло, в особенности оркестр, игравший на террасе, – а я в идеальной тишине (пожалуй, пусть останутся только сверчки и жабы, для атмосферы) сказал бы ему: остановись, мужик, мне все равно, я не знаю их, я вообще мало что знаю, я с Ленинского проспекта, с девяносто девятого дома, четвертого корпуса, и я здесь случайно, я проще, намного проще, я влюбился взасос, влюбился до одури и обломался, а ты мне – Бунин, Тамара и Ольга Афанасьевна. Какая Ольга? Какая Афанасьевна? Я рассеянно молчал.

– Да что стряслось? – вдруг спросил Бенов папа, без кокетства, как родной.

И я прорвался, как пленка парника под весом дождевой воды, – помню, как тогда убивалась бабушка и срывала раньше срока огурцы-утопленники.

– Просто я, ее, а она, поэт, а мы, автобус, да? А он не автобус.

Фальк пощелкал пальцами, и водку унесли.

– Я понимаю, – сказал старик и приобнял меня.

– Нихуя не понимаешь, – я ответил на своем и обнял его в ответ, но обеими и крепко, как родного.

– Красивый язык! В нем музыка! – сказал Фальк, отстранился и посоветовал мне пойти поесть.

Музыка ползла по стенам, как плесень. Какой-то душный фокстрот двадцатых годов. Мои одноклассники покачивались, как высокие и тонкие поплавки. Я чуть было не подумал о круговороте страстей в природе, о бессрочности тоски, о том, что время обходит стороной дворцы, что некая Ольга Афанасьевна кружилась по этому залу и захотела под утро дикую вишню, а в голове Бунина вызревал образ самоубийцы в гостиничном номере… Но я обо всем этом не подумал. Я смотрел из-под бровей, как ее головушка грелась на его груди, точно змея на припеке. А он елозил по ее ребрам загорелыми, точно немытыми пальцами с розовыми полированными ногтями и, согнувшись вдвое, шептал ей пошлости. Конечно, пошлости. Дурной поэт другого не нашепчет. Шептать надо подслушанное в воздухе, а воздух Рафаэлю сейчас шепчет только щелчки домашнего фейерверка. Все переполошились. Кто-то взрослый влез на кривоногое кресло и прокукарекал в бумажный рупор. Старший Фальк приглашал всех на террасу, где над озером свистел шепелявым свистом китайский дракон и подсвечивал пруд с безрукой каменной итальянкой. Отчего же ты, моя девочка, такая легковерная, такая падкая на длинные машины и сложенные в неправильном порядке слова. Я прошел стороной, не как косой дождь, нет, а как обиженный мальчик, жалкий, как гадкий утенок, который вырасти сможет только в серого селезня.

Двери на втором этаже не запирались. В первой комнате Натан теснил Сесиль к зеленой занавеске и нес бесстыжую чушь: «Послушай, грешить не обязательно. Просто не надо считать это грехом». А Сесиль католичка, понял я. Водка билась в голове, как в набат. Натан казался рыжей змеей, опутавшей Еву (в свете оранжевого торшера с кисточками ее фиолетовое приспавшее до пояса платье мерещилось сброшенной синей мантией). Я отшатнулся. Пока плелся до следующей комнаты, держался за поручень – было бы вдвойне жалко остаться нестрелянным и завалиться с опоясывающего зал балкона в грандиозную паэлью с дарами моря. Думалось ни о чем и о зеленой занавеске одновременно. Интересно, хотя по правде не особо, она здесь со времен Лемпицки? Это ведь у той все зелененькое было? Зелененькое, прямолинейное и преувеличенное. Галстук я распустил. Зачем мне теперь галстук? Он влачился за мной, как поводок от собаки, которой у меня нет и не будет. Во-первых, потому что я хочу Орэ, а не собаку. Во-вторых, я аллергик. В следующем проеме ко мне повернулся Бык Фальк и промычал. Европа под ним спросила: «Хочешь массаж без рук?» Меня потащило дальше, к третьей двери, в которую я ввалился, споткнувшись о порог. Малка сгребла меня с пола и усадила против себя на подоконник.

– У меня дежавю, – пошутил я.

– Ты что-то раскис. Некрасиво как-то, – она веселилась.

Я взял ее рюмку, круглую, как елочный шар, и выпил, не спросив. Выпил и поморщился.

– Ну как? – она дурачилась и щипала меня.

– Как клопа сожрал.

– Да! – ее развеселило избитое сравнение, ей, видимо, незнакомое.

– Ты ведь мне не дашь? – спросил я женщину, не особо собираясь с духом. Говорящей водке прощается все.