Борис Ларин – Эстетика слова и язык писателя (страница 33)
Анализ пьесы «Егор Булычов» лучше, чем какой-нибудь другой пьесы, может послужить иллюстрацией положения о композиционной обусловленности диалектной окраски у Горького. И потому, что эта пьеса — вершина его мастерства, и потому, что она идет впереди других в горьковском репертуаре, на ней стоит остановиться больше.
Окраска и самая степень окрашенности языка здесь меняется гибко и соразмерно с композиционным ходом: меняется язык персонажей, то обогащаясь диалектными элементами, то повышаясь до литературной нормы в моменты углубления и усиления напора мысли.
Когда Егор Булычов выключается из споров и драматической борьбы, когда он внешне рассеян и расслаблен, он говорит с легкой примесью костромского говора (Павлину в первом акте):
«Эко, слов-то у тебя сколько...»
«Ну, ты опять, тово... проповедуешь! Прощай-ко. Устал я».
Но в моменты подъема у него речь свободна от этих крупиц диалекта. Однако здесь-то она еще более характерна и своеобразна не внешними формальными приметами, а смысловой структурой. В словах Булычова особая купеческая деловитость, хозяйственная властность, проницательность. И это классовые качества, а личные — в образности, идущей то прямо, то посредственно от фольклора. Вот раз он цитирует из былины:
«Смолоду много бито, граблено,
Под старость надобно душ
На сцене театра им. Вахтангова эту цитату произносили неверно, варварски исправляя на «
Между «
Самое плохое в неверных интерпретациях пьес Горького — предпочтение грубых и никчемных диалектных побрякушек (часто сделанных неточно) — вроде пресловутого «оканья» (ложка дегтя) — тем
В том же театре, в сцене ссоры Булычова с игуменьей Меланьей, Булычов не называл ее, как в тексте Горького:
«Эх, ты... ворона полоротая, каркаешь, а без смысла!», а говорил, «исправляя» Горького: «Эх ты ворона! Каркаешь...»
Такое меткое и нужное здесь слово «полоротая» не пригодилось актеру, а вот трафаретные акценты, натуралистические интонации культивируются многими исполнителями пьес Горького.
Однако эти редкие и всегда важные на своем месте диалектизмы
Ведь Булычов у Горького говорит так превосходно, как никто другой в этой пьесе. Часто Булычов создает пословицы. Его речевая манера — в меткости, каламбурности, в пристрастии к ироническому передразниванию, в разоблачении слов, окутанных ложным ореолом:
«...Обидели, обидели грабители», — говорит он (игуменье Меланье).
«Боров. Нажрался тела-крови Христовой...» (о попе Павлине).
«Все — отцы. Бог — отец, царь — отец, ты — отец, я — отец. А силы у нас — нет...»
Почти все это — формально правильный литературный язык. Но в смысловых ходах, иногда в структуре, порядке, последовательности фраз неповторимая характерность:
«Обучают вас, дураков, как собак на зайцев... Разбогатели от нищего Христа...» (тому же попу Павлину). Но все это вовсе не авторские крылатые слова, брошенные зрителю или читателю из-за спины героя. Это булычовские изречения, органически порождаемые внутренним развитием этого образа, его действием в пьесе.
Отдельные ловкие афоризмы, эффектные реплики можно найти у каждого рядового драматурга (как Гусев, Файко, Ромашов, Погодин и др.). Разница драматургического мастерства не только в их качестве или количестве, а в назначении, размещении. В дежурной пьесе они подаются «под занавес» или для большего веса вялой роли, поручаемой «своему» исполнителю, и в других подобного рода случаях.
У Горького сильные, крепко слаженные, свежие и глубокие по мысли реплики звучат в острейшие моменты драматургического напряжения. Они связаны одна с другой, как цепь путеводных огней. Я уже указывал в другой статье[114], как перекликаются
Простой и сильный способ выделения речевой изобразительности как ведущего элемента драматургии у Горького в противопоставлении реплик двух персонажей с одной темой. Своеобразие речи каждого в этих случаях выступает с полной отчетливостью.
Башкин в первом акте пьесы дважды говорит о легкой наживе:
«Не вовремя захворал! Кругом деньги падают, как из худого кармана...»
Ниже:
«Время такое, что умные люди, как фокусники, прямо из воздуха деньги достают».
У Башкина мысли вороватые, мошеннические, завистливые.
Об этом же говорит во втором акте Булычов:
«Так, вынуть хочешь из дела? Мне — все равно — вынимай. Но — гляди — проиграешь! Теперь рубли плодятся, как воши на солдатах».
Булычов говорит о наживе военных спекулянтов, в том числе и о своем «деле», с брезгливостью, с презрением.
Речь у Башкина и у Булычова — как пропись, грамотна и правильна. Однако вот это сопоставление их однотемных реплик особенно ярко показывает, в чем мастерство Горького. Второй голос разоблачает подлые мысли первого. Зритель-читатель легко поймет, что достигаевские рубли плодятся за счет «вшей на солдатах».
Сцена с трубачом — одна из очень важных в композиции пьесы. Каждый режиссер проявляет свою изобретательность, пробует свои силы на ее интерпретации: тут и буффонада, тут и последний дебош Булычова. Исполнители роли Булычова по-разному распределяют динамику и темпы этого диалога. Но оставляют в тени, заглушают такой, например, мотив этой сцены, ясно подчеркнутый драматургом:
«
С этой частью сцены связывается отсылками, напоминаниями в репликах часть последнего спора Булычова с попом Павлином в третьем акте:[115]
«
Булычов. А зачем она втиснута в грязную-то, тесную плоть?
Сопоставление этих диалогов должно быть подсказано зрительному залу: оно больше разоблачает Павлина, его вероучение, чем многие прямые обличения.
Как известно, публика запоминает с одного спектакля блестящие афоризмы Горького. Публика уносит их домой, как туристы увозят кусочки плит египетских пирамид. И это не плохо. Плохо то, что наши театры, наши постановщики стремятся донести до зрителя только ракетные афоризмы, озаряющие политическим и философским смыслом малые дела и частности пьесы. А надо театральными средствами осветить еще и многие невидимые, но связующие, как ключевой камень архитектурного свода, — ключевые слова. У нас пока это делает критика, а не театр.
Вот, например, один из таких ключей пьесы. Башкин говорит о Булычове (в первом акте):
«А у Егора Васильевича словно затемнение ума начинается. Намедни говорит: жил, говорит, я мимо настоящего дела. Что это значит?»
Что это значит, об этом рассказывает Булычов дальше (в третьем акте):
«Мне надо тебе рассказать. Понимаешь... какой случай... не на той улице я живу! В чужие люди попал, лет тридцать все с чужими. Вот чего я тебе не хочу! Отец мой плоты гонял. А я, вот... Этого я тебе не могу выразить.
...Попы, цари, губернаторы... на кой черт они мне надобны? В бога — я не верю. Где тут бог? Сама видишь... И людей хороших — нет. Хорошие — редки, как... фальшивые деньги!»
В этом монологе раскрыта богатая метафора, которая не может быть воспринята ни в первом, ни во втором случае как мимолетный эпизод. Она должна остаться в памяти зрителей: они должны быть нанизаны — такие перекликающиеся реплики.
Быть может, искусство режиссера здесь должно состоять не в том, чтобы выделить крупным планом эти сильные, иногда разделенные большими интервалами моменты, а в том, чтобы их