Борис Ларин – Эстетика слова и язык писателя (страница 25)
Потом
И вот еще что. В произведении должна быть ясная, определенная мысль. Вы должны знать, для чего пишете, иначе, если пойдете по этой живописной дороге без определенной цели, то вы заблудитесь и ваш талант погубит вас» (с. 243).
Доктор Дорн в первом и четвертом актах — ведущий персонаж. Он расставляет фигуры, он подсказывает им ходы, он и судья и заботливый друг. Его реплики воспринимаются как авторская речь в повести. Потому и его восприятие символики Треплева утверждает за ней силу вызова поборникам старины. А они дружно нападают:
«
«
«
Ответ Треплева в третьем акте: «...Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас!» (с. 261).
В таком контексте главное назначение отрывка из пьесы Треплева — поэтический противовес «театру рутины».
Борьба идей и литературных направлений, разделившая на два стана персонажей «Чайки», захватывала зрителей потому, что в ней живо отражены современные Чехову горячие споры о путях развития литературы, искусства, захватывает и нас, так как эти споры продолжаются.
Но есть и второе назначение, второй, глубоко эмоциональный план монолога Мировой души в пьесе Чехова. Небольшую его часть (несколько начальных фраз) еще раз читает Нина Заречная в четвертом акте, перед самым своим уходом.
Вдруг, забывая исповедь своего надорванного сердца, растоптанной любви, она, помолодев, восклицает: «...Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие на нежные, изящные цветы... Помните? (
Но ведь та же Нина говорила в первый раз: «В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц... одна только читка» (разрядка моя. — Б. Л.) (с. 235).
Теперь этот монолог стал поэмой в прозе о памяти светлых летних дней с майскими жуками в липовых рощах — в пору глухого осеннего ненастья.
Под иносказанием последних слов Нины и отрывка из монолога вспыхивают искры ее любви к Треплеву. Она выражена и обращением «Костя» (единственный раз во всей пьесе), и словами: «Помните? Какие чувства, — чувства, похожие на нежные изящные цветы... Помните?»
Эмоциональная вспышка при восприятии этой сцены зрителем, подготовленная большим контекстом (между слов выраженная игрой актрисы), приглушает одно и ярким светом освещает другое в монологе. И текст этого монолога из пьесы Треплева эмоционально переосмысляется. Семантически преобразующей является и новая композиционная функция отрывка из монолога Мировой души. Повторение его возвращает нас к началу пьесы; обрамляющая роль повторения обогащена еще и усилением, прояснением таких интимно-лирических элементов повторяемого мотива, какие не улавливались в первом акте.
Нельзя считать совершенно ошибочным[88] дружное мнение многих современников, что провал первого представления «Чайки» в Александринском театре 17 октября 1896 года обусловлен был неспособностью публики понять пьесу Чехова, «гостинодворской», «водевильной» публики, собравшейся ради бенефиса комической актрисы Левкеевой, а не ради премьеры Чеховского спектакля. Другое дело, что яростные нападки реакционной прессы нимало не зависели от настроения публики этого спектакля. Рассказы и записи Щеглова, Комиссаржевской, Евтихия Карпова, Суворина и других неоспоримо свидетельствуют именно о непонимании и в частностях и в целом этой пьесы, требовавшей большой культуры от зрителя и большой литературной и театральной осведомленности.
Что говорила «гостинодворцу» реплика Треплева: «...попробуй похвалить при ней Дузе... Нужно... восторгаться ее необыкновенной игрой в "La dame aux camelias"» (с. 231). Ее пропускали мимо ушей.
Вся соль двух реплик:
«
могла быть понята только тем, кто знает пословицу: «Юпитер, ты сердишься, значит, ты неправ».
Даже для современного читателя сделано примечание в последнем собрании сочинений Чехова (с. 236) по поводу характерной попытки недоучившегося Шамраева блеснуть знанием латыни. Шамраев говорит: «De gustibus aut bene, aut nihil» (спутав и контаминируя две разные пословицы: «De mortuis aut bene, aut nihil», «De gustibus non disputantur»).
Вот так же не доходили до публики многие детали и прежде всего споры на профессиональные темы литераторов, артистов.
И, наоборот, исключительный успех «Чайки» 17 декабря 1898 года на первом представлении (как и на последующих спектаклях) в Общедоступном художественном театре относили на счет избранной и высококультурной публики, а также объясняли заслугой режиссеров. Один из рецензентов писал: «Немирович — литератор, в самом серьезном, самом лучшем значении этого слова. Общая литературность, если можно так выразиться, его природы и помогла ему при постановке «Чайки»[89].
Литературный профессионализм выступает в содержании многих диалогов и монологов Треплева, Тригорина, в их спорах и признаниях. Высокого уровня «литературности» требует от зрителя яркий эпизод прерванного чтения книги «На воде» («Sur l'eau») в начале второго акта пьесы.
Упоминание о Мопассане прозвучало еще в первом акте, в монологе Треплева о современном театре: «... когда в тысяче вариаций мне подносят все одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью» (с. 232).
Во втором акте, собравшись, читают неназванную книгу по очереди вслух. Аркадина берет книгу у Дорна и читает три фразы: «И, разумеется, для светских людей баловать романистов и привлекать их к себе так же опасно, как лабазнику воспитывать крыс в своих амбарах. А между тем их любят. Итак, когда женщина избрала писателя, которого она желает заполонить, она осаждает его посредством комплиментов, любезностей и угождений...»
Прерывая на этом чтение, Аркадина спорит с автором и в полемическом задоре впадает в неожиданную откровенность: «Ну, это у французов, может быть, но у нас ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко ходить, взять хоть меня и Тригорина...» (с. 245).
Увидев приближающихся Нину, Медведенко, Софина, Аркадина замолкает. Когда Нина готова присоединиться к этому «литературному кружку», то на ее вопрос «Это вы что?»
«
До этого момента ни автор, ни книга не были названы. Прочитанный отрывок как бы органически срастался с текстом пьесы. И теперь, когда мы ждем продолжения, развития темы Мопассана:
«
Чтение книги «На воде» прервано, и к нему больше не возвращаются. Зачем же было называть книгу и автора в тот момент, когда книгу захлопнули? Это было бы бессмысленно, если бы книга была безвестная. Но в эпоху первых постановок «Чайки» Мопассан был таким же модным зарубежным писателем, как сейчас Хемингуэй или Ремарк. Смысл всей этой сцены с вплетенной цитатой из Мопассана, ее «подтекст», раскрывался до конца только тем зрителям, которые знали и помнили книгу «На воде». Прочтем же дальше сатирические размышления Мопассана, вызвавшие протест Аркадиной: «Подобно воде, которая, капля за каплей, прорывает, наконец, самую твердую скалу, похвала падает с каждым словом на чувствительное сердце литератора. Тогда, видя его растроганным, плененным этой постоянной лестью, она изолирует его, перерезывает одну за другой все его связи с остальными людьми...»[90]
Эти строки Аркадина не хотела, не могла прочесть в присутствии Нины. Зрители должны были понять и хорошо понимали это, если недавно читали книгу Мопассана.
Треплев, как показано было выше, опирается в своих рассуждениях на Мопассана и называет его. Тригорин гораздо больше следует за Мопассаном, не называя его. «Исповедь писателя» в диалоге Тригорина и Нины — пересказ «своими словами» дальнейших, не прочитанных на сцене страниц книги «На воде». Произведем сопоставление.