Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 16)

Возвращаясь к вопросу об информированности Керенского, отметим, что он знал и о некоторых планах государственного переворота, циркулировавших в политических и военных кругах во время войны. Позднее сам он вспоминал: «Знали о заговоре и мы, руководители масонской организации, хоть и не были в курсе всех деталей, и тоже готовились к решающему моменту». На некоторых встречах заговорщиков Керенский присутствовал лично. Однажды к известному депутату явились офицеры, желавшие арестовать царя, – они хотели заручиться поддержкой лидера трудовиков[187]. Показательно, что к политику обращались разные группы, вовлеченные в сложные политические интриги; это свидетельствует о его влиянии и известности в тот момент. Впоследствии и сам Керенский признавался, что еще в 1915 году мечтал о перевороте[188]. Но, насколько можно судить, эпизоды, связанные с подготовкой переворота, не использовались широко для конструирования публичной репутации политика в 1917 году.

Кандидатура Керенского встречается и при обсуждении возможного состава нового правительства в случае изменения политического режима[189]. Слухи об этом получили широкое распространение; показательно, что даже Ленин, находившийся в Швейцарии, писал в начале 1917 года о возможности создания в России правительства П. Н. Милюкова и Гучкова или Милюкова и Керенского[190]. Возрастание авторитета руководителя фракции трудовиков лидер большевиков ощущал и в эмиграции, а для политической элиты Петрограда оно было еще более очевидным.

К началу 1917 года Керенский занимал уникальное положение. Его общественная позиция, его личностные качества, ресурсы, которыми он располагал, позволяли ему быть своим человеком в различных политических мирах, представители которых редко соприкасались между собой. Керенский являлся одновременно парламентарием и адвокатом, был связан с масонами и подпольщиками. Статус члена Государственной думы, депутатская неприкосновенность, информированность и известность позволяли ему эффективно и без чрезмерного риска содействовать подполью. Положение же человека, вхожего в миры подполья, делало его интересным, а нередко и авторитетным для политиков, ограничивавших свою деятельность легальным пространством. В разных отношениях и для разных групп он был выразителем общественных настроений и ресурсным центром, моральным авторитетом и информированным экспертом. Особенности политической системы, сложившейся в 1905–1907 годах, и во время войны делали возможным для Керенского одновременно играть такие разнообразные роли, но реализовать эти возможности мог только человек, обладавший незаурядными личностными и профессиональными качествами.

Керенский оказался в центре различных политических комбинаций, которые объединяли сторонников сохранения империи и федералистов, противников войны и оборонцев, монархистов разного толка и республиканцев многих оттенков. Велик соблазн объяснить это положение солидарностью представителей «российского политического масонства». Следует, однако, признать, что «объяснения» такого рода являются не более чем универсальными интеллектуальными «отмычками», ведь с помощью конспирологических предположений можно интерпретировать любое общественное явление; между тем их познавательный ресурс не очень велик. Важнее здесь отметить, что Керенскому весьма помогала его «надпартийность», «внефракционность». Он не был патриотом какой-либо партийной программы, а являлся по-своему непартийным человеком, что выражалось прежде всего в его отношении к войне: в разное время и в разных аудиториях он высказывал разные взгляды. Не всегда это можно назвать политической мимикрией. Политик стремился – порой, по-видимому, инстинктивно, бессознательно – создать гибкую и широкую идеологическую рамку, пригодную для достижения цели, которая оставалась для него постоянной, – революция во время войны. Для одних партнеров Керенского по переговорам это была революция ради успешного продолжения войны, для других – ради ее прекращения. В попытках создания подобных объединений участвовал не только лидер думской фракции трудовиков, но его роль была весьма значительной. Эта практика создания коалиции из столь разнородных компонентов очень пригодилась Керенскому во время революции, в правительствах разного состава, в переговорах с представителями разных элитных групп.

Опыт «политического защитника» и радикального депутата Думы был важен для создания общественной репутации, укрепления авторитета «народного трибуна», борца за «права трудящихся», поборника закона, защитника национальных меньшинств, представителя радикальной интеллигенции в законодательной палате и в мире большой политики. Эти грани образа Керенского стали востребованы в дни Февраля.

4. Герой революции

В первых выпусках столичных газет, вышедших после свержения монархии, было опубликовано обращение эсеров к Керенскому: «Конференция петроградских социалистов-революционеров товарищески приветствует в вашем лице, Александр Федорович, стойкого, неустанного борца за народовластие, вождя революционного народа, вошедшего во Временное правительство для защиты прав и свободы трудящихся масс»[191].

Авторы обращения одобряли вступление Керенского в правительство и – в отличие от большинства руководителей Петроградского Совета – давали ему мандат на участие в правительстве для защиты прав и свобод трудящихся. Такое доверие социалистов-революционеров столицы было связано с высоким авторитетом политика, основанным на репутации «стойкого и неустанного борца», при этом его выделяли по сравнению с другими «борцами» и провозглашали «вождем революционного народа». Подобное обращение было в ту пору еще довольно редким и стало следствием высокой оценки деятельности Керенского накануне революции и еще более – в дни Февраля. Первый легальный форум той партии, которой предстояло сыграть большую роль в последующих событиях, провозглашал политика «революционным вождем»; это существенно укрепляло его авторитет в глазах сторонников эсеров по всей стране.

Для образа «стойкого борца» и «вождя революционного народа» большое значение имели речи, произнесенные Керенским в канун революции; они часто цитировались. Задним числом речи эти воспринимались как грозные, смелые и точные пророчества. Дружественные политику публицисты, первые биографы Керенского писали о вдохновенных и точных предсказаниях вождя, об ощущении надвигающейся революционной грозы, которое передавали эти выступления. Показательно, что, как уже отмечалось, разные авторы при этом использовали схожие слова[192]. Дар «предвидения» и даже «ясновидения», которым публицисты наделяли Керенского, служил для обоснования его статуса уникального вождя. Одним из выступлений Керенского, запрещенных цензурой к печатанию, была выпущенная уже во время революции речь (заголовок, данный ей публикаторами, подтверждал эту репутацию): «Пророческие слова А. Ф. Керенского, произнесенные 19 июля 1915 г. в Государственной думе»[193]. В предисловии к другому изданию речей Керенского отмечалось: «…можно видеть, что его последние думские выступления были пророческими и что первый министр-социалист свободной России оказался одним из самых дальновидных наших государственных деятелей». «Пророческие» речи служили для авторов доказательством того, что министр обладает «горячим сердцем патриота-революционера и мудрым провидением государственного деятеля». Неудивительно, что политические друзья Керенского после Февраля переиздавали эти речи. Публикаторы обращали внимание читателей на те возгласы и заявления председателя Государственной думы М. В. Родзянко и либеральных депутатов, вошедших во Временное правительство, которыми умеренные политики прерывали слова «депутата-революционера» о грядущей гибели царизма[194]. Тем самым читателям давали понять, что подлинным даром политического предвидения и стойкостью настоящего революционера обладал в Думе лишь Керенский, а это ставило его в особое положение во Временном правительстве.

Показателен отбор думских речей политика, издававшихся после Февраля. Особенно часто вспоминались и переиздавались те из них, которые были произнесены в конце 1916 – начале 1917 года. Атака оппозиции на власть усилилась осенью, 1 ноября в Государственной думе прозвучала знаменитая речь лидера конституционных демократов Милюкова, рефреном которой были слова «Глупость или измена». Сенсационная речь лидера кадетов затмила еще более радикальное выступление Керенского, который в тот же день атаковал правительство столь резко, что председательствующий лишил его слова, однако лидер фракции трудовиков успел назвать министров «предателями интересов страны» и фактически призвал к свержению правительства. Три дня спустя Керенский пошел еще дальше, заявив, что государство захвачено «враждебной властью» и в стране установлен «оккупационный режим». На этот раз в измене обвинялся уже и глава государства: «Семейные и родственные связи сильнее интересов государства. <…> Интересы старой власти ближе к тем, кто за границей, чем к тем, кто внутри страны». Оратор призвал к уничтожению существующего режима, «страшной язвы государства». 16 декабря, в последний день думской сессии, Керенский вновь заявил, что компромисс с властью невозможен, и призвал либералов к решительным действиям; профессиональный юрист утверждал, что в сложившихся обстоятельствах долг гражданина – не повиноваться закону. За этот призыв он опять был лишен слова. Особую же известность получила речь, произнесенная Керенским 15 февраля 1917 года, после открытия последней думской сессии. Он обличал «государственную анархию» и требовал «хирургических методов», призывая к физическому устранению «нарушителей закона». Оратор заявил, что разделяет мнение партии, «которая на своем знамени ставила открыто возможность террора, возможность вооруженной борьбы с представителями власти, к партии, которая открыто признавала необходимость тираноубийств». Депутат Государственной думы признал, что поддерживает террористическую тактику нелегальной партии эсеров. Он клеймил «систему безответственного деспотизма» и требовал уничтожения «средневекового режима». В ответ на замечание председателя о недопустимости подобных заявлений с думской трибуны, Керенский пошел еще дальше и уточнил: «Я говорю о том, что делал в классические времена гражданин Брут». Слова депутата Думы были восприняты как публичный призыв к цареубийству. Знакомые Керенского считали, что после подобного выступления он уже никак не сможет избежать ареста, и заранее выражали ему сочувствие. Да и сам лидер фракции трудовиков полагал, что теперь депутатская неприкосновенность его уже не спасет, и говорил друзьям: «Ведь мой арест за последнюю речь принципиально решен. Вопрос лишь в том, как его практически осуществить при моей депутатской неприкосновенности. Если сегодня распустят Думу – завтра, вероятно, меня арестуют»[195]. Такое настроение могло влиять на его действия в дни Февраля: он уже сжег свои мосты, и лишь скорая смена режима позволяла спастись от тюрьмы[196].