Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 18)
Керенский и радикально настроенные депутаты настаивали на скорейшем созыве совета старейшин, заседание которого было намечено ранее на двенадцать часов дня, но Родзянко ответил на это отказом. Тогда группа депутатов самостоятельно открыла частное заседание совета старейшин. Керенский, меньшевик М. И. Скобелев и некоторые другие депутаты требовали, чтобы Дума взяла власть в свои руки, однако не все собравшиеся их поддержали. Родзянко протестовал против не санкционированного им собрания, но затем провел уже официальное совещание лидеров фракций в своем кабинете. Там, выступая от имени трудовиков, социал-демократов и прогрессистов, Керенский вновь призвал не подчиняться царскому указу о роспуске Думы. Это предложение, бросавшее открытый вызов монарху, было отклонено, против него выступал не только Родзянко, но и Милюков: либералы еще не были готовы к такому уровню конфронтации с властями. И все же было решено, что Дума не станет расходиться, депутатов призвали оставаться на местах и, как и планировалось ранее, созвать в Полуциркульном зале «неофициальное», частное совещание наличных членов палаты. Сам выбор места проведения заседания должен был свидетельствовать о том, что Дума формально не нарушает указа императора о ее роспуске – обычно официальные заседания проходили в Большом зале[213].
Одесский биограф министра преувеличил значение его выступления: «После горячей речи Керенского решено было депутатам не расходиться, а оставаться на своих местах»[214]. Публицист В. Водовозов, дружественный Керенскому, даже утверждал, что именно последнему принадлежала «заслуга инициативы заседания Государственной Думы вопреки высочайшему приказу о прекращении ее сессии»[215]. Позднее Керенский и сам писал о том же. В действительности же, как отмечалось, частное совещание было запланировано ранее и не было связано с последовавшим затем царским указом о роспуске Думы[216].
К часу дня к Таврическому дворцу начали наконец подходить группы возбужденных солдат. Одна из них представилась как делегация повстанцев, желавших узнать о позиции Думы[217]. Появление мятежников у дворца влияло на колеблющихся депутатов и укрепляло авторитет Керенского, который требовал решительных действий от думцев.
В два тридцать началось частное совещание членов Думы. В. М. Зензинов вспоминал, что Керенский «чисто технически» сыграл роль в его созыве – самовольно нажав на звонок, созывающий депутатов на совещание. Возможно, это действие носило не только «технический» характер: звонок приглашал депутатов на заседание в Большой зал – Керенский пытался созвать членов Думы на официальное, а не на частное заседание. Во всяком случае, некоторые депутаты именно так расценили его действия. Родзянко приказал отключить звонок, и «частное совещание» собралось, как и было запланировано, в Полуциркульном зале. В два часа пятьдесят семь минут в зале появился Керенский: выразив желание поехать к восставшим и объявить о поддержке народного движения Думой, он просил о предоставлении ему соответствующих полномочий. Предложение лидера трудовиков не вызвало энтузиазма у большинства депутатов, часть которых с подозрением относилась к революционной улице, некоторые либералы полагали, что восстание инициировано прогерманскими силами. Однако под давлением происходящих событий Дума вынуждена была «леветь». Очевидно, разрастание восстания в любом случае вынудило бы думцев радикализироваться, но и решительные действия Керенского не следует сбрасывать со счета. Он подталкивал своих коллег по Думе, побуждал занять радикальную позицию, а иногда ставил их перед свершившимися фактами. Керенский и другие левые депутаты выходили к толпе, выступали, отдавали распоряжения, возвращались, убеждая коллег перейти к активным действиям[218].
Это поведение соответствовало и темпераменту, и взглядам Керенского, романтизировавшего и идеализировавшего революционное движение на улицах. Нельзя также не учитывать, что Керенский был восприимчив к массовым настроениям – возбужденная атмосфера восстания, которую приносили люди, постоянно прибывавшие в Думу, заражала и его.
К Таврическому дворцу подошел крупный отряд восставших войск, произошло столкновение между повстанцами и охраной Думы, начальник караула был ранен[219]. Это событие оказало огромное влияние на депутатов. Керенский устремился на улицу и обратился к восставшим с приветственной речью; тем самым устанавливался прецедент – речи думцев перед приходящими солдатами стали затем своеобразным ритуалом. К повстанцам обратились также социал-демократические депутаты Скобелев и Чхеидзе, но именно лидер фракции трудовиков оказался особенно ярок и резок: «Социал-демократы были очень сдержанны, Керенский говорил в более решительном тоне», – вспоминал журналист А. Поляков. Неудивительно, что порой современники вспоминали о выступлении только лидера трудовиков[220].
И именно об этих действиях Керенского восторженно писали в первые дни революции даже консервативные издания. «Новое время» сообщало:
…В Таврическом дворце ходили потрясенные депутаты. Заседал совет старейшин, не зная, что предпринять. Был прочитан приказ о роспуске. Решили не расходиться, но не было смелости сразу объявить себя правительством. Растерялись даже левые, и только когда кто-то крикнул:
– Толпа, солдаты! – Керенский без пальто и без шапки выбежал на Шпалерную и стал говорить речь.
– Мы с вами. Мы благодарим вас, что пришли, и обещаем идти вместе с народом.
Толпа подняла Керенского и качала[221].
Известный журналист не вполне точно описал события. Но показательно, что именно Керенского он сделал главным героем своего повествования. О речи депутата, обращенной к восставшим солдатам, писали в 1917 году чуть ли не все биографы Керенского[222]. Именно этот эпизод стал центральным для становления его репутации как вождя революции.
Керенский призвал восставших войти в Таврический дворец, сменить старую охрану и защищать Думу. Предводительствуемые им солдаты вошли в караульное помещение, которое, однако, уже оказалось пустым. Керенский отдал распоряжения об установлении караулов, телеграф Думы и входы во дворец были заняты восставшими солдатами. Вторжение вооруженной толпы в здание дворца влияло на настроение депутатов, укрепляя позиции левых и деморализуя консервативно настроенных членов Думы. Создалась новая атмосфера, и Керенский, пожалуй, лучше других мог ею воспользоваться. Это были смелые и рискованные поступки: возглавив бунтующих солдат, он открыто проявил себя как руководитель вооруженного восстания. С точки зрения верноподданных и законопослушных граждан империи, он действовал как мятежник, в глазах же повстанцев – приобретал своими решительными действиями статус руководителя революции; особенно возрос его авторитет у солдат. Неудивительно, что в марте влиятельный публицист именовал Керенского «одним из наиболее видных вождей восставшего войска»[223].
Впоследствии и сам Керенский использовал память об этом эпизоде: «…я ввел первую часть революционных войск в Таврический дворец и поставил почетный караул», – заявил он на заседании солдатской секции Петроградского Совета 26 марта, в то время, когда некоторые его действия стали объектом критики со стороны лидеров Совета[224]. И такая аргументация позволяла Керенскому сохранять свой авторитет среди рядовых депутатов. Ввод войск в здание Государственной думы был важнейшим событием в истории Февраля.
В 1917 году появились разные варианты описания этого эпизода. Они отличались друг от друга, но все авторы выделяли особую роль Керенского, нередко преувеличивая ее. Например, одна из провинциальных газет, ссылаясь на сообщение офицера-земляка, находившегося в столице, так излагала события:
…мимо Таврического дворца случайно проходила рота какого-то полка с офицером. <…> Вдруг на подъезде показывается Керенский и кричит:
– Солдаты, Государственная дума с вами!
Пламенная речь его увлекает роту и ее начальника… Через минуту – Керенский бросает в зал заседаний лозунг, который все так искали в эти мучительные часы:
– Члены Государственной думы, солдаты с нами! Вот они!..
Еще через минуту Керенский отрядил взвод солдат для ареста и доставки в Таврический дворец министра Щегловитова. И еще через минуту – Волынский полк уже знал, что ему делать – куда идти.
С этого и началось…
Факт это или легенда, но эта формула слиянности демократической идеи (Думы) с демократической «материей» (солдаты) не случайно была найдена именно Керенским. А по этой формуле, как известно, разрешена была и вся «задача» революции[225].
Согласно другим слухам, Керенский был готов завоевывать армию для революции. Его одесский биограф писал: «Двадцать пять тысяч вооруженных солдат шли к Таврическому дворцу. Для чего? Для того, чтобы не оставить, по приказу царя, камня на камне от крамольного гнезда, или для того, чтобы принести благую весть освобождения народа и раскрепощения армии?! Не от кого было ждать ответа. Он приближался оттуда, с гулом солдатских шагов и везомых пушек». И в этот напряженный момент, когда, по словам автора брошюры, в души депутатов заползало «леденящее сомнение», навстречу войскам выскочил «худенький человек, бледный как смерть, без шапки». Дело революции было выиграно. «Но не знал же этот маленький саратовский адвокат, чтó его ждет на крыльце – красное знамя или штыки царских солдат. С самопожертвования он начал революцию и этот тяжелый крест несет на себе до сих дней»[226]. В этой фактически совершенно неверной версии событий Керенский предстает как спаситель революции, предотвращающий некую карательную экспедицию.