Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 20)

Смелые выступления перед восставшими солдатами, личный контакт с центрами протестного движения и, наконец, аресты царских министров – все это принесло Керенскому особую популярность, он быстро становился важнейшей фигурой революции. Из деятелей, известных широкой публике, только Керенский действовал столь решительно и ярко: «Он был единственный человек, который с энтузиазмом и полным доверием отдался стихии народного движения… Единственно он со всей верой в правду говорил с солдатами “мы”… И верил, что масса хочет именно того, что исторически необходимо для момента», – вспоминал трудовик В. Б. Станкевич. Уникальную роль Керенского отмечал и социал-демократ Н. Н. Суханов, ставший впоследствии его жестким критиком: «Незаменимый Керенский издыхающего царизма, монопольный Керенский февральско-мартовских дней». В такой обстановке некоторые консервативные члены Думы воспринимали его как революционного «диктатора»[245].

По-своему передает лихорадочный темп действий Керенского в дни Февраля его жена: «Первые дни он жил, не выходя из Думы, где работа шла и днем и ночью, и только уже совершенно обессилевши, он и другие депутаты урывали недолгое время для сна, валяясь тут же, на диванах и креслах в кабинетах Думы». Иногда близкие буквально заставляли его выпить чашку кофе, рюмку коньяка. Журналист А. Поляков вспоминал: «На ступеньках небольшой лестницы, ведшей в ложу журналистов, полулежал в полном изнеможении А. Ф. Керенский, а жена с ложечки кормила его яичными желтками, принесенными в стакане из дому». Порой депутат находился в полуобморочном состоянии, что производило гипнотизирующее впечатление на возбужденную толпу, заполнявшую Таврический дворец. Сам же Керенский не без удовольствия вспоминал впоследствии это состояние крайнего напряжения, для него Февральские дни остались самыми главными, «настоящими»: «Стоит жить, чтобы ощутить такой экстаз», – объяснял он[246].

Появлялись разнообразные слухи относительно Керенского, позднее он иногда изображался как кровожадный бунтовщик; правда, в прессу эти слухи проникли лишь осенью. Например, газета В. М. Пуришкевича в октябре задавала Керенскому вопрос от лица «русского общественного мнения»: «Правда ли, что, когда 28 февраля в Государственную думу одна из частей войск привела своих избитых и связанных офицеров и они обратились к Вам с просьбой о заступничестве, Вы ответили: “Ничего, пусть! Своим поведением офицеры заслужили этого!”»[247]

Но в первые месяцы революции роль Керенского описывалась исключительно положительно, что обосновывало его статус лидера. Леонидов писал о Керенском как о том, «кому мы в значительной степени обязаны совершившимся переворотом и кто принял власть из рук самого народа»[248]. И в некоторых политических резолюциях участие Керенского в перевороте оценивалось крайне высоко. Так, 27 апреля министра приветствовали рабочие и служащие рудников Донецкого общества «Ингулец» (Екатеринославская железная дорога), определившие себя так: «…получившие все гражданские права благодаря Вашему горячему участию в уничтожении царизма»[249]. И дружественные Керенскому публицисты, и многие рядовые участники событий явно преувеличивали его роль. Например, Н. М. Кишкин, комиссар Временного правительства в Москве, заявлял в начале марта: «…только что вернулся из Петрограда и могу засвидетельствовать, что если бы не Керенский, то не было бы того, что мы имеем. Золотыми буквами будет написано его имя на скрижалях истории»[250].

Репутация героя революции имела ключевое значение для создания образа «вождя народа». Сам Керенский, укрепляя свой авторитет, неоднократно обращался в публичных выступлениях к тем дням. Его сторонники, обосновывая решения своего лидера, защищая его от нападок оппонентов, также ссылались на его особую роль в дни Февраля. И в биографиях вождя, опубликованных в 1917 году, этим дням уделялось особое внимание. Как правило, вспоминались «пророческие» речи Керенского, аресты представителей «старого режима», особую же роль в обосновании права политика на революционное лидерство играли его действия, повлекшие за собой ввод мятежных войск в здание Таврического дворца.

5. «Борец за свободу» и культ «борцов за свободу»

В 1917 году Керенского многие именовали «борцом за свободу». Например, 26 июля 1917 года представители Куженкинского гарнизона приняли постановление:

…все любящие свою родину элементы страны должны сплотиться около Временного правительства, оказывая ему полную поддержку и доверие в надежде, что коалиционное правительство во главе с таким испытанным борцом за свободу трудящегося народа, каким является общий любимец, наш товарищ КЕРЕНСКИЙ, положит всю свою жизнь на защиту родины и революции от дерзких поползновений как со стороны внешнего врага, так и со стороны врагов революции справа и слева[251].

Составители этой резолюции использовали тактику легитимации, которую можно обнаружить и в других текстах того времени: политический лидер достоин поддержки, ибо он испытан годами борьбы за свободу народа, его безупречная революционная репутация служит залогом верности политического курса правительства, которое он возглавляет.

Действия Керенского в предшествующие годы и в особенности в дни переворота способствовали формированию подобной репутации. Неудивительно, что во многих приветствиях, посылавшихся ему в марте 1917 года, он именовался «борцом за свободу». Как уже отмечалось, конференция эсеров Петрограда, состоявшаяся в первые дни марта, приветствовала «стойкого, неустанного борца за народовластие»[252]. «Шлем сердечный привет борцу за свободу. Да благословит Вас небо на будущий подвиг», – обращались к Керенскому в то время некоторые политические ссыльные[253]. Показательно, что так описывали министра ветераны революционного движения, и это имело особый вес в глазах политизирующихся масс.

Порой таким термином – «борец за свободу» – обозначалась специализация Керенского. В частности, национальные организации именовали его «славным борцом за свободу России и ее народностей». Авторы других резолюций приветствовали политика как борца за социальное освобождение. Керенского называли «борцом за свободу трудящегося народа», «испытанным борцом за счастье и волю трудового народа», «неутомимым борцом и защитником обездоленного народа и его свободы» и «борцом за свободу униженных и оскорбленных»[254]. Во многих иных резолюциях революционный министр именовался «борцом за свободу», «борцом за свободу народа», «борцом за освобождение родины», «дорогим и неутомимым борцом за свободу и право»[255]. Особое значение придавалось стажу его активной политической деятельности и верности избранному политическому курсу: Керенского нередко называли борцом «испытанным», «неутомимым», «неустанным», «стойким».

Как мы уже видели, биографы Керенского в 1917 году создавали и подтверждали его революционную репутацию и тем самым обосновывали его право на политическое лидерство в условиях революции. Правда, так называли не одного только Керенского: статус противника «старого режима» становился важным ресурсом политической легитимации, поэтому разных лидеров той поры их сторонники именовали «борцами за свободу».

В марте многие жители России сочли нужным поздравить с успехом революции Родзянко, председателя Государственной думы и ее Временного комитета[256]. При этом авторы поздравлений не всегда точно представляли себе статус Родзянко: его именовали «главой свободного государства Российского», «главой свободной России», «министром-президентом», «председателем Временного правительства». Родзянко называли «борцом за свободу» и «освободителем России»[257], а иногда даже «вождем свободы»[258]. Некоторые обращения к Родзянко использовались впоследствии для характеристики иных вождей, в том числе и Керенского: председателя Государственной думы называли, например, «гением Свободной России»[259]. Чаще же Родзянко именовали «первым гражданином» – «первым свободным гражданином свободной страны», «лучшим гражданином», «первым гражданином свободной России». Так, присяжный поверенный И. Балинский приветствовал Родзянко следующим образом: «Да здравствует Государственная Дума… Да здравствует на долгие годы ее славный председатель, первый и достойнейший между равными гражданами гражданин свободной России»[260].

С именем Родзянко были связаны и некоторые первые проекты политики памяти эпохи революции. Так, Городская дума Екатеринослава 3 марта поспешила увековечить память о своем земляке, крупном землевладельце края: в зале Думы решили установить мраморную статую Родзянко, городская площадь получила его имя, а кроме того, планировалось в центре города воздвигнуть памятник Освобождению, со статуей Родзянко в середине композиции[261].

Представители различных политических партий также прославляли своих лидеров, напоминая об их революционном прошлом. Особенно активно этот прием укрепления и подтверждения авторитета использовался в тех ситуациях, когда партийные вожди оказывались под огнем критики со стороны своих оппонентов. Например, эсеры осуждали нападки консервативной и либеральной прессы на Чернова, которого они именовали «виднейшим борцом за свободу и счастье трудового народа»[262].