Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 17)
Кирьяков назвал выступление 15 февраля «первой исторической уже явно революционной речью»[197]. Тем самым он указывал на особую роль, которую депутат сыграл в перевороте. Керенский накануне Февраля получал письма с просьбами переслать тексты выступлений, запрещенных к публикации, а тысячи машинописных и рукописных копий расходились по стране. Речи распространялись и в виде листовок, издаваемых подпольщиками; немало экземпляров попало в действующую армию. Правые в Думе заявляли, что Керенский – «помощник Вильгельма», и в то же время воздерживались от резкой критики оратора, желая, чтобы лидер трудовиков договорился «до Геркулесовых столбов». Речь Керенского заметили и в Царском Селе. В письме императрицы царю от 24 февраля имеется характерное пожелание: «Я надеюсь, что Кедринского [Керенского. –
Керенский был самым известным, самым ярким оратором левых, постоянно нарушающим рамки дозволенного. Для радикальной интеллигенции именно лидер трудовиков являлся «их» человеком в Государственной думе. Он был известен многим жителям Петрограда лично, его портреты печатались в различных изданиях, а подобная узнаваемость в периоды кризисов служит политическим ресурсом. Запреты на публикацию думских выступлений лишь умножали его славу, он воспринимался своими друзьями-интеллигентами как «самый популярный человек» в городе[200].
Многие были уверены, что во время грядущего кризиса именно Керенскому суждено будет стать «в центре событий». Такая оценка проявилась и нашла свое подтверждение в дни Февраля: Керенского посещали различные депутации, которые требовали, чтобы он «взял власть», тот же мотив звучал и во многих письмах, адресованных популярному политику[201]. Неудивительно, что к Керенскому 22 февраля явились и делегаты от забастовщиков Путиловского завода (другая группа направилась к лидеру социал-демократической фракции Н. С. Чхеидзе). Они предупредили «гражданина-депутата», что стачка и локаут на этом огромном заводе могут иметь серьезные политические последствия[202].
На следующий день, выступая в Государственной думе, обсуждавшей продовольственное положение в Петрограде, Керенский огласил заявление путиловцев, подчеркивая умеренность требований забастовщиков. По предложению лидера трудовиков в резолюцию Думы была внесена поправка о том, «что все уволенные рабочие Путиловского завода должны быть приняты обратно и деятельность завода [должна быть] немедленно восстановлена»[203]. Практического значения резолюция, казалось, уже не имела: в этот день в Петрограде началась революция, однако участники забастовок могли воспринимать требования законодательной палаты и выступления оппозиционных депутатов как поддержку своих действий. Стачки охватывали все новые предприятия, забастовщики устремлялись в центр города, толпы громили продовольственные магазины, начались политические демонстрации.
Напоминание о думских речах Керенского было важно для укрепления его революционного авторитета после Февраля. Сторонники министра писали: «… [Керенский] задолго до революции говорил в Думе о возможности только революционным путем спасти Россию от анархии, подготовляемой престолом, он же (это часто или совсем забывается, или неизвестно) подтолкнул русскую революцию на решительный шаг»[204].
Влияние Керенского во время революции было прежде всего следствием его действий в дни Февраля. Они оказались одновременно решительными и эффектными. Уже 25 февраля, на заседании Государственной думы, ставшем для нее последним, Керенский призвал Думу возглавить революцию и создать новое правительство. Вечером он произнес речь и в Городской думе Петрограда: протестуя против расстрелов демонстрантов и требуя создания «ответственного министерства», лидер трудовиков выступал против любых компромиссов с властями. В эти же дни Керенский участвовал и в нескольких совещаниях с представителями нелегальных организаций. Одна такая встреча состоялась вечером 26 февраля в квартире депутата, где по его приглашению собрались активисты различных социалистических групп. Керенский вспоминал, что в дни Февраля при его участии было создано информационное бюро для координации действий социалистических групп – трудовиков, меньшевиков, большевиков, межрайонцев, социалистов-революционеров и народных социалистов. Общих решений собравшиеся принять не смогли – разногласия были слишком велики, – но и обмен информацией и мнениями имел для координации протестного движения известное значение. Керенский призывал противников режима к совместным действиям, указывал на необходимость организованного влияния подпольных групп на уличное движение[205]. Однако и сам он даже в этот день, по-видимому, не думал, что революция уже началась[206].
Наряду с представителями других левых фракций, лидер трудовиков безуспешно убеждал Родзянко провести 27 февраля официальное заседание Думы. Керенский и его союзники желали, чтобы Дума заняла более решительную позицию. Но председателя Думы переубедить не удалось: официальное заседание было назначено на вторник, 28 февраля, хотя на неофициальном заседании совета старейшин (сеньорен-конвента), состоявшемся в кабинете Родзянко, было решено провести закрытое заседание Думы в два часа дня 27 февраля[207].
Продолжая поддерживать связь с революционным подпольем, Керенский получал необходимую информацию из нелегальных кругов, а это, в свою очередь, значительно повышало его статус в глазах коллег по Думе, стремившихся иметь свежие сведения о народном движении (свою информированность Керенский 27 февраля демонстративно подчеркивал и, возможно, преувеличивал).
Роль Керенского в первые дни Февраля находила отражение и в слухах. Так, передавали, что он и Чхеидзе, узнав о волнениях в запасном батальоне гвардейского Волынского полка, направились туда 26 февраля, начали агитировать солдат, и именно это-де привело к восстанию в полку на следующий день[208]. В действительности о мятеже волынцев Керенский узнал лишь утром 27 февраля[209]. Примерно в восемь часов ему на квартиру позвонил депутат Думы Н. В. Некрасов, левый кадет и видный масон, и сообщил, что запасной батальон Волынского полка восстал, а Государственная дума распущена царским указом. Керенский поспешил к Н. Д. Соколову, жившему тоже неподалеку от Думы. После совещания с хозяином дома и адвокатом А. Я. Гальперном – видными масонами и известными в кругах радикальной интеллигенции юристами – он поспешил в Думу[210]. Лидер трудовиков добивался, вместе с другими радикально настроенными депутатами, продолжения официальной сессии Думы вопреки указу императора и одновременно ратовал за установление контактов между Думой и восставшими, заполнявшими улицы столицы[211].
В Таврическом дворце Керенский оказался в центре событий. Он был самым известным депутатом среди левых и самым левым среди известных. Его имя было знакомо всем, интересующимся политикой, а что касается жителей столицы, то со множеством этих людей общительный и энергичный Керенский встречался ранее. Неудивительно, что многие активисты, направлявшиеся в Таврический дворец, желали видеть Керенского и именно от него ждали советов и указаний. К нему со всего города пробивались самоорганизующиеся группы инсургентов, осколки войсковых подразделений и активисты-одиночки. Уже с утра в Думу приходили многие знакомые Керенского, и он получал от них информацию – они доносили до него настроение революционной улицы. Позиция на пограничье между легальной и нелегальной политикой, занимаемая Керенским, оказалась необычайно важна в дни Февраля: подпольщики, нелегалы не были лично известны массам (а некоторые и не спешили действовать открыто, не желая рисковать). Но многое зависело и от самого Керенского, который развил лихорадочную деятельность.
Он обзванивал по телефону своих политических друзей, требуя, чтобы они шли к казармам и посылали восставшие войска к Думе. В этом направлении действовали и другие политики, но Керенский проявлял особую энергию. Каждые десять-пятнадцать минут он по телефону получал свежую информацию о положении в различных частях города. К Керенскому подходили депутаты Думы – от лидера левых они хотели узнать последние новости о массовом движении на улицах. Он же, предвосхищая развитие событий, уверял, что восставшие солдаты уже движутся к Таврическому дворцу. Многих депутатов это пугало, но лидер трудовиков убеждал их, что революция уже началась, Дума должна приветствовать повстанцев, поддержать и возглавить народное движение. Однако время шло, а «обещанных» Керенским войск все не было. Взволнованные депутаты задавали ему вопрос: «Где ваши войска?» Таким образом, он уже воспринимался не только как самый осведомленный член Думы, но и как некий представитель нелегального центра инсургентов, чуть ли не как руководитель повстанцев[212].