Борис Колоницкий – «Товарищ Керенский»: антимонархическая революция и формирование культа «вождя народа» (март – июнь 1917 года) (страница 15)
На репутацию Керенского оказывали влияние и другие действия, совершенные им во время войны. Осведомленный о настроениях разных групп подпольщиков, он участвовал и в различных совещаниях легальной оппозиции, на которых призывал либералов к решительной борьбе с режимом. Он убеждал своих собеседников, что страна находится накануне революции, однако большая их часть не разделяла этого мнения, считая энтузиазм Керенского чрезмерным[172]. Тем не менее после свержения монархии подобные предложения лидера трудовиков могли восприниматься как точный прогноз, как предвидение вождя, наделенного даром пророчества, а это должно было укреплять его авторитет.
В годы войны популярность Керенского возросла, чему способствовали его речи в Думе. Запреты на их публикацию лишь привлекали к ним внимание – тексты выступлений депутата распространялись в списках, в машинописи, а подпольные организации выпускали листовки, цитируя оппозиционного оратора. После Февраля эти запрещенные речи печатались в прессе и отдельными изданиями: они укрепляли репутацию министра как противника «старого режима» и утверждали его авторитет как политика, обладающего даром предвидения. Известность приобрели и другие тексты Керенского. В 1915 году был казнен бывший жандармский офицер С. Н. Мясоедов, безосновательно обвиненный Ставкой верховного главнокомандующего в шпионаже в пользу Германии; кампания шпиономании, инспирированная тогда Ставкой, должна была отвлечь общественное мнение от просчетов военного руководства[173]. «Дело Мясоедова», в виновности которого были убеждены люди разных взглядов, провоцировало различные конспирологические построения, в любом случае предоставляя важный пропагандистский ресурс: правые подчеркивали, что Мясоедов был женат на еврейке и имел деловые связи с еврейскими предпринимателями, а левые напоминали о жандармском прошлом офицера. Керенский успешно использовал «дело Мясоедова» для обличения «измены в верхах». Депутат направил письмо председателю Государственной думы М. В. Родзянко, требуя немедленного созыва Думы. Не приводя доказательств, Керенский писал, что «измена свила себе гнездо» в Министерстве внутренних дел, где якобы «спокойно и уверенно работала сплоченная организация действительных предателей». Эти силы-де оказывали «враждебное противодействие успешному окончанию внешней борьбы». Керенский выдвигал обвинение не только против какой-то группы чинов министерства – он обличал все могущественное ведомство: «…руководящие круги МВД весьма прикосновенны к тому влиятельному у нас политическому течению, которое считает настоятельно необходимым скорейшее восстановление тесного единения с берлинским правительством». Спасти страну – обязанность избранников народа: «Государственная Дума должна сделать все, чтобы оградить нацию от гнусного удара в спину»[174]. Письмо Керенского получило широкое распространение, некоторые современники целиком переписывали его в свои дневники. По данным Охранного отделения, письмо живо обсуждали в «партийных кругах» студенчества, размножали на гектографе. Листовки с его текстом распространялись в столичном университете, это вызвало возбуждение даже среди умеренных студентов, а левые студенческие группы – социал-демократы и эсеры интернационалистских взглядов – пытались использовать данный текст для антивоенной пропаганды[175]. Письмо Керенского издавали даже большевики[176]. Оно распространялось в Москве, Харькове, Киеве, Кронштадте, а в Юрьеве (Тарту) появились листки с переводом его на эстонский язык. Немало экземпляров письма попало в действующую армию[177].
Обстановка нарастающей шпиономании и ксенофобии эпохи мировой войны привела к появлению конкурирующих теорий заговора. Чуть ли не все политические силы России использовали в своих целях германофобию, правые же конспирологические построения были окрашены в цвета антисемитизма и англофобии. Оппозиция все упорнее говорила о придворной «немецкой партии», желающей сепаратного мира, получили распространение и слухи о «заговоре императрицы»[178]. После революции некоторые невероятные теории заговора временно приобрели статус достоверной информации; соответственно, их творцы и распространители наделялись репутацией смелых патриотов, разоблачавших измены «старого режима». Ненависть к полиции, прекратившей свое существование после Февраля, способствовала тому, что память о «разоблачении» Керенским «заговора МВД» служила повышению популярности революционного министра.
Создавая собственную версию «удара в спину» российской армии, Керенский обличал конспирологические построения своих политических противников. В годы войны некоторыми правыми политиками и высокопоставленными военными распространялись и слухи о том, что в прифронтовой полосе еврейское население чуть ли не поголовно занимается шпионажем в пользу противника, а в местечке Кужи евреи якобы даже обстреливали русские войска. Керенский отправился на место событий и провел расследование, на основании которого в июле 1915 года в Думе назвал обвинение «гнусной клеветой»[179]. О кужском расследовании и выступлении Керенского писал и Леонидов в 1917 году: «Керенский силою фактов и неопровержимостью собранных им данных разбил этот гнусный навет, разоблачил его темных авторов и вывел на свет Божий их недостойную и позорную игру»[180]. Репутация защитника национальных меньшинств тоже была весьма востребована после Февраля.
Дружественные Керенскому публицисты во время революции вспоминали и другой эпизод, важный для формирования образа политика. В 1916 году были призваны на тыловые работы многие жители Казахстана и Средней Азии, после чего произошло восстание, сопровождавшееся кровавыми этническими конфликтами и жестоко подавленное русскими войсками. Керенский, живший в юности в Ташкенте и ощущавший себя «туркестанцем», особенно болезненно переживал эти события. Вместе с депутатами Думы, представлявшими мусульман империи, он отправился в Туркестан[181]. Вернувшись в столицу, Керенский рассказал о своей поездке на частном совещании членов Думы. При интерпретации этого сложного конфликта депутат свел все проблемы региона к неверным действиям царской администрации. Впрочем, некомпетентность властей невозможно было отрицать, а после Февраля такая версия была особенно востребована: во всех бедах винили исключительно «старый режим». Например, некоторые русские учителя в Туркестанском крае, работавшие еще с отцом А. Ф. Керенского, после свержения монархии так приветствовали молодого министра юстиции: «Непоколебимо верим в спокойствие и светлое будущее родного Туркестана, взволнованного прошлым бунтом как следствием печальных недоразумений старого режима. Благословит и поможет Вам Бог»[182]. Поездка в Туркестан укрепила авторитет Керенского в среде мусульманской интеллигенции, что проявлялось и в 1917 году. Например, председатель Центрального бюро российских мусульман А. Цаликов и председатель Мусульманского народного комитета в Москве Гаяз Исхаки (в телеграмме: Гиязисхаков. –
Ваша поездка в Туркестан и историческая защита туземцев этого края в Государственной думе окружила ваше имя в мусульманском мире светлым, сияющим ореолом славы. Вы показали мусульманам, каковы истинные русские люди. Мусульмане были в восторге, увидев вас во главе того могучего движения, которое дало многострадальной России со всеми ее народами благо свободы. Собираясь в первый раз на всероссийский съезд свободной России, мусульмане будут рады видеть вас своим дорогим гостем[183].
Леонидов в своем биографическом очерке уверял даже, что только решительные действия депутата Думы предотвратили ухудшение ситуации: «Когда разыгрались эти печальные события, Керенский еще не оправился от серьезной, перенесенной им операции. Прямо с постели, еще больной, несмотря на все запреты врачей, он пустился в путь и постарался убедить генерала Куропаткина не превращать искони лояльных народностей Туркестана в бунтарей и не бросать мирной окраины под ноги борющейся с внешним врагом России»[184].
Упоминание болезни Керенского требует комментария. Врачи обнаружили у него туберкулез почки; в клинике финляндского курорта Бад Гранкулла 16 марта 1916 года почка была удалена. Серьезная операция не могла не сказаться на здоровье Керенского – в течение нескольких месяцев его трудоспособность была весьма ограничена. Да и в начале 1917 года многие отмечали плохой внешний вид молодого политика. Сочувствие к больному проявилось в письмах и телеграммах, которые направлялись в его адрес до операции и после[185]. Керенского в это время старались поддержать публицисты и писатели (в том числе Б. Д. Бруцкус, Я. Л. Саккер, С. А. Есенин, А. П. Чапыгин, Д. В. Философов и др.). Среди прочих публицистов пожелания выздоровления политику выразила Л. М. Арманд, автор уже упоминавшейся брошюры, выпущенной в 1917 году. Коллективные же письма различных групп студентов дают представление о той репутации представителя «демократии», которую Керенский приобрел к этому времени у радикальной молодежи. Так, общее собрание студентов Московского университета, посвященное устройству студенческой столовой, приветствовало «глубокоуважаемого товарища» и выражало надежду, что в самый близкий срок можно будет услышать «горячее слово истинного представителя русской демократии». Участники общего собрания студентов Психоневрологического института слали приветствие по случаю выздоровления «мужественному народному трибуну» и тоже выражали надежду, что скоро вновь удастся услышать «горячее, сильное слово депутата – защитника заветных стремлений российской демократии». Приветствовали Керенского и политические организации – социал-демократическая фракция Думы, Еврейская демократическая группа и, разумеется, фракция трудовиков[186]. Как видим, среди людей, оказывавших министру политическую поддержку в 1917 году, было немало тех, кто выражал ему сочувствие ранее, в феврале и марте 1916 года. Эта поддержка человеку, который боролся с болезнью, свидетельствовала об авторитете Керенского, сложившемся к тому времени, и способствовала среди прочего укреплению эмоциональных связей между лидером и его сторонниками. Сочувствие к больному политику, как мы увидим, влияло и на формирование образов лидера в 1917 году.