Борис Колесов – Лучшие годы (страница 9)
А потом наступили экзамены. Первые два Гоша сдал средненько, мог бы и лучше. Но подвела Гошина неопытность. Остался один, главный, устный экзамен по физике. Гоша понимал, что от него зависит его судьба и упорно готовился к нему. На улице стояла жара; ребята, его соседи по комнате в общежитии, каждый день ходили на пляж и звали Гошу. Но Гоша отказывался. (Оба соседа, к слову сказать, экзамены провалили). Накануне последнего экзамена, когда Гошины силы стали истощаться, Господь Бог наклонился к нему и шепнул на ухо: «Брось, Гоша, отдохни немножко». И Гоша бросил. Пошел на летнюю концертную площадку перед общежитием, где абитуриенты пинали мяч, напинался с ними вдоволь, поужинал, еще погулял и спокойно, без угрызений совести, лег спать.
Проснулся Гоша поздно, экзамены уже шли, но он знал, что там все равно очередь, и приходить к началу не обязательно. Действительно, когда Гоша пришел в Университет, перед дверью аудитории, где шел экзамен, оставалось еще только два-три абитуриента, и, прождав всего несколько минут, Гоша зашел внутрь. Экзаменатор, пожилой сухощавый профессор в очках в тонкой оправе, дал Гоше четыре задачки и отошел. Через некоторое время он вернулся, посмотрел, как Гоша справился с ними, буркнул что-то и дал еще три. Подойдя в следующий раз и убедившись, что у Гоши пока все в порядке, начал давать задачки уже не отходя, в режиме вопрос-ответ. Гоша держался. Подошел еще один экзаменатор, послушал, поговорил с Гошиным профессором. О чем они говорили, Гоша не вникал, не было времени. Наконец, Гошин профессор посмотрел на своего знакомого и улыбнулся:
Ну что, с молодым человеком приятно поговорить и поставил пятерку. И Гоша, счастливый, помчался составлять письмо родителям.
А потом был безмятежный месяц дома, в деревне, где Гошу все поздравляли и смотрели на него со значением. Этот месяц пролетел в беспамятстве, как один миг, и Гоша вернулся в Городок.
Обучение в Университете началось с колхоза. Их, первокурсников, человек пятьсот, привезли в пустой уже пионерлагерь в лесу на берегу залива и предложили покопать картошку. Ах, тот сентябрь! Месяц фантастических открытий, знакомств, узнаваний, первых увлечений. На Гошину душу, неопытную и неокрепшую, обрушился поток впечатлений, от которых он временами просто цепенел. Гоша обнаружил, какими эрудированными могут быть его сверстники, какими необычными талантами обладать, как остроумно и уверенно распоряжаться прочитанным, как красиво излагать свои (ну, не всегда свои) мысли. Правда, много время спустя выяснилось, что самыми успешными в карьере оказались не те, кто блистал эрудицией, остроумием, знаниями, а те, кто молчал и наблюдал.
Уже на второй день Гоша, зайдя в столовую, получил сильнейший удар, последствия которого он чувствовал всю жизнь: за стойкой, где пребывал столовский персонал, он увидел девушку. Невысокого роста, черноволосую, с глубокими и синими, как темное небо, глазами, совершенными чертами лица. На мгновение Гошина душа рухнула куда-то в бездну, но уже в следующую минуту оттуда, из глубины, раздались совсем необычные для Гоши трезвые и умные слова: «Успокойся, Гоша, эта девочка не для тебя!». И Гоша в самом деле успокоился. На том бы все и кончилось, и жизнь Гошина потекла бы совсем по другому руслу, но Эля (так звали девочку) была общительной, умела прекрасно говорить со всеми, нашла словцо и для Гоши. И Гоша поплыл... . Гоша, Гоша, знал бы ты, что будет дальше. Может быть, возблагодарил бы судьбу, а может быть, рванул бы из столовой и никогда туда не возвращался.
Старшим группы, куда попал Гоша, был назначен Воинов. Интеллигентной внешности, в очках, неторопливый, рассудительный, он казался старше остальных. Воинов часто и к месту цитировал словечки из «Одесских рассказов» Бабеля, вызывая всеобщий смех. За это его любили, а Гоша втайне восторгался.
В бригаде у Воинова был недобор, и решили (Воинов предложил) доукомплектовать «женщинами». На второй день, вечером, Воинов прихватив с собой Гошу и еще одного парня, пошел выбирать «женщин». Пришли в палату соседнего корпуса, где жили девушки-физицы. Девушки еще бодрствовали и делегацию приняли благосклонно. Поговорили (Гоша не сказал ни словечка, зато Воинов не замолкал). На кровати, ближней ко входу, уютно, на боку, лежала красивая девушка, подперев голову ладонью. Лицо ее, немножко удлиненное, резко очерчивали чуть широковатые скулы, большие карие глаза в упор с насмешкой рассматривали пришедших. Воинову она сразу понравилась (Гоше тоже) и была первой записана в бригаду. Да-а-а... . Правильно ли поступил Воинов? Не поторопился ли? В тот момент, безусловно, «да, правильно». В конце концов, первый наш выбор всегда определяется внешностью, голосом, интонацией, походкой. Но жизнь длинная и сложная, состоит из огромного количества событий, поступков, слов, которые, сливаясь, образуют медленный, извилистый, не поддающийся осмыслению поток, направление которого в начале его и конце часто не совпадают.
В тот вечер в бригаду была записана еще и Людочка Долина, девушка с огромными голубыми глазами, которой выбор Воинова понравился даже больше, чем самому Воинову. И это послужило началом еще одной печальной истории.
Утром все студенты шумной толпой отправлялись в поле. Все, кроме гуманитариев: девушки-филологини оставались при столовой. Сказать, что шли охотно, значило бы покривить душой. Работали нормально, но героизма в труде не проявляли. Старательно, но без фанатизма, пытались сортировать картошку на кондиционную и семенную (так велели). Перекидывались с соседями шуточками. Людочка Долина время от времени, выпрямившись, подолгу смотрела на Воинова, а Воинов поглядывал в другую сторону... . В общем, день как-то тянули, но настоящая жизнь закипала вечером.
После ужина середина столовского зала расчищалась и включалась музыка. Красивая музыка, последние мировые хиты, роскошные танго. До одиннадцати вечера разрешалось все, после отбой. Руководил студенческим лагерем Полковник, сотрудник университетской военной кафедры. Он был строг, и режим соблюдал неукоснительно. Он же был и притчей во языцех, центром и мишенью всех шуточек студентов. Полковник об этом знал, но за строгой внешностью и зычным (генеральским) голосом скрывался добродушный человек, много повидавший на своем веку, и потому никаких репрессий не следовало.
На этих столовских вечерах шли смотрины, завязывались знакомства, оказавшиеся роковыми для некоторых, здесь же студенты демонстрировали свое мастерство, желая показать себя в лучшем качестве. Кто пел, кто рассказывал, кто бренчал на гитаре. А Миша Гринфельд, тоже из бригады Воинова, крутил на пальце футбольный мяч. Миша прибыл из причерноморского российского города, где на улицах, среди сверстников, его умение ценилось высоко. Вид у Миши был невзрачный: среднего роста, худой, с черными неухоженными локонами, в цыганской шляпчонке и с завязанными на животе в узелок концами рубашки, отчего Мишин пупок предоставлял всем желающим возможность полюбоваться собой.
Каждый день Гоша встречался и разговаривал с Элей. То, что происходило, разговором назвать было сложно, поскольку говорила одна Эля, а Гоша только слушал и молча смотрел на нее. У Эли был дар рассказывать интересно даже о простых вещах, о девочках в их группе, о работе в столовой, о том, где она росла и училась. Она не умничала, не пыталась показать себя лучше, что, по твердому убеждению Гоши, уж и невозможно было. Видя, как Гоша путается, пытаясь что-то рассказать, но при этом боясь сказать глупость, упасть в ее глазах, она подшучивала над ним, но так, что Гоше становилось легче. Все в ней вызывало Гошино восхищение. С каждым днем желание видеть ее, побыть рядом, послушать становилось все непреодолимее.
Однажды Эля, сопровождаемая двумя подружками, собралась уходить с закончившегося вечера, и Гоша проводил их до выхода из столовой. Девушки спустились с высокого крылечка и стали уже поворачивать за угол, когда Эля внезапно резко повернула голову и с укоризной посмотрела на Гошу, оставшегося на крылечке. «Ну, что ж ты, дружок, стоишь пеньком, проводил бы» - откровенно читалось в ее взгляде. Эх, Гоша, Гоша... . Ему бы вскинуться, не раздумывая, перелететь через перила, касаясь их только одной рукой, как делают лихие парни в фильмах, оказаться рядом с Элей и, может быть, добиться ее расположения, но Гоша стоял нерешительно и мучился серьезнейшими вопросами: «А правильно ли он понял ее взгляд? А можно ли так делать? Ах, уже поздно, прозевал момент!». И так далее и в том же ключе.
Подружки Эли, Верочка и Наташа, тоже филологини, были теми еще подружками. Они познакомились здесь, в колхозе, и уже через два-три дня стали неразлучны. Верочка спокойная, чуть холодноватая, умная, и, как и Эля, с языком, способным сразить одним словом. Наташа худенькая, стройная, темноволосая, в брюках и облегающем свитере, походила на мальчишку-подростка. Она знала все (Эля звала ее энциклопедией). Любую книгу, картину, фильм и многое другое комментировала сходу, уверенно, детально. Спорить с ней было вовсе не нужно, нужно было просто слушать. Обе девушки относились к Гоше хорошо и, как казалось Гоше, с пониманием. Впрочем, ни у той, ни у другой, выбора практически не было Эля была бесспорным лидером в тройке.