Борис Колесов – Лучшие годы (страница 10)
Через две недели пребывания в колхозе у Воинова случился день рождения. Решено было отметить. Гоша немножко удивился: он считал этот повод ничтожным. Но Воинов, городской житель, всегда мыслил шире. Решено было купить водки, стащить из столовой закуску из своего ужина, и, главное, добыть гуся и сварить его. Вот на это-то славное дельце, добыть гуся, и был отправлен Гоша и еще один студент из их бригады — здоровяк и силач по прозвищу Арсен. Гоша, не раздумывая, как солдат, согласился, и они с Арсеном отправились на задание.
В деревушке, при которой стоял пионерлагерь, гусей было много (ну, может быть, поменьше, чем в Тарусе). Они свободно расхаживали по улице, и изловить одного из них было нетрудно, лишь бы никто не увидел. Договорились так: Гоша будет стоять на стреме, а Арсен схватит гуся. Так и сделали, и Арсен уже схватил бедолагу и даже успел крутануть ему шею, но тут из-за угла показался колесный трактор. Что делать? Арсену ничего не оставалось, как просто сесть на гуся, прикрыв его собой. Трактор прокатил мимо, не остановившись. Возможно, парня, сидящего на земле, тракторист и заметил, но уж больно здоров и плечист был этот парень, чтобы выяснять причины его необычного поведения.
А вечером, после ужина, компания человек в десять отправилась на берег моря, в кусты (подальше от посторонних глаз), развели костер, ощипали и сварили в ведре гуся и славно попировали! Годы спустя Гоша, вспоминая этот эпизод, каждый раз содрогался от ужаса. Гоша, Гоша! Ну, каким же ты был простофилей, прости Господи! А если бы Полковник узнал и тебя бы отчислили, то конец всему: Университету, знакомству с Элей, конец жизни. И ради чего? Но, странное дело, никогда он не винил Воинова, только себя. А ведь Воинов наверняка понимал, чем грозила его авантюра, мог бы и сам пойти воровать гуся на свой день рождения, уж если так сильно хотелось! Но для Гоши Воинов уже тогда стал кем-то вроде из касты жрецов, браминов, неподсудных и необсуждаемых.
Каким бы замечательным ни было время, проведенное в колхозе, но окончания их поездки все ждали с нетерпением: хотелось перемен.
И вот, они в Городке. Университет, запруженный летом толпой разношерстных абитуриентов, теперь заполнили старшекурсники, серьезные, умные, прилично одетые. Погода сразу, как по команде, испортилась, и беспечный солнечный Сентябрь сменился хмурым дождливым Октябрем. Без промедления начались занятия. На первокурсников словно обрушилась лавина, которую они и представить себе не могли, и выбраться из которой удалось не всем. Работа с утра и до позднего вечера, иначе что-то не успеешь сделать. До обеда лекции, потом семинары, прорва задач по всем предметам, английский… . Больше всех донимал английский. Гоша, невосприимчивый к языку, мучился тяжко.
Первокурсников-физиков поселили в общежитии на Проспекте, примерно в километре от Универа. Прозанимавшись допоздна накануне, студенты имели естественное желание выспаться, а утром, в девять, начинались лекции. Потому вставали в последнюю возможную секунду и, наскоро съев булочку с молоком из картонной пирамидки, мчались в Универ. За десять минут до начала лекции из общежития выкатывалась толпа из пары сотен студентов и плотным комом катилась по улочкам Городка. Бежали, конечно, кратчайшим путем. На пути попадался лесок из молодых посаженных сосенок с узкой тропинкой, которая, не имея возможности пропустить весь ком разом, заставляла его растянуться так, что когда голова толпы выкатывалась из леска, хвост ее только втягивался в него. Но к началу лекции все благополучно успевали.
Весь день проходил в Универе. Вечером, уже в общежитии, приходилось делать то, что не успевали за день. В переходе между общежитием и соседним зданием была оборудована комната для занятий, две противоположные стены которой занимали большие, от пола до потолка, окна. Снаружи, за окнами, наваливалась холодная, черная ночь, а здесь было тепло, неяркие светильники, вдоль стен стояли простенькие столы, оставшиеся как наследство от бывшего здесь когда-то учреждения. Сюда обычно приходили пять-шесть человек, и часто собирались студенты, с которыми Гоше было просто приятно пообщаться. Здесь как-то не хотелось громко спорить, жестко отстаивать свое мнение; ребята спокойно обсуждали то, с чем не успели до конца разобраться днем.
В небольших комнатах жили по четверо. Соседями Гоши оказались могучий Арсен и Леня с Игорем. И Леня, и Игорь пришли в Универ из физматшколы, поэтому чувствовали себя здесь вполне комфортно, как люди, уже и так много знающие. Игорь даже позволял себе тратить время на возню с магнитофоном, счастливым и едва ли не единственным в общежитии обладателем которого он был. В те годы бытовая техника не могла работать самостоятельно, без участия человека, и Игорь постоянно что-то в нем подпаивал, подтягивал, подкручивал. Зато, когда утром, едва проснувшись, Игорь первым делом жал на клавишу своего питомца, из этого устройства в комнату врывался веселый и бесшабашный голос Юлия Кима: «На далеком севере бродит рыба-кит…». Гоша, с восторгом относившийся ко всем кимовским песням, несколько минут блаженствовал, оставаясь в постели. Ну, а потом – подъем, пей свое молоко с булочкой и беги в Универ.
Денег студентам хватало обычно только чтобы дотянуть до следующей стипендии. Поэтому жили без излишеств, помогая друг другу в трудные дни. Конечно, небольшие праздники для разрядки все-таки устраивали. Но больших трат они не требовали, ведь за столом вполне хватало бутылки «Цинандали» за три рубля да пары банок зеленого горошка. Но однажды все-таки решились «шикануть». Случился Гошин день рождения, и на него пригласили Элю с подружками. Чтобы удивить девочек, Игорь предложил взять на прокат на один вечер дорогой и красивый сервиз. Так и сделали. Девочки пришли, но без Эли: в тот день ей понадобилось уехать к родителям. Верочка с Наташей без конца щебетали, их фантазия и способность находить темы для разговора были неистощимы, поэтому вечер провели очень славно. Под конец даже затеяли игры с беготней вокруг стола. И так разбегались, что сломали несколько предметов из сервиза. Но ничто уже не смогло испортить настроения. На следующий день мудрый Игорь все уладил с пунктом проката, наотрез отказавшись от участия Гоши в оплате разбившихся чашек.
Когда Гоше по случаю приходилось общаться со студентами других вузов, он с удивлением слушал, как они восхищаются своими преподавателями, их заслугами, профессиональным мастерством, и пытаются уверить, что лучше их на свете никого нет. Да, думал Гоша, наверное, у них хорошие преподаватели, но разве можно их сравнить с теми, что были на физфаке Универа? Нет, никогда, ни по каким параметрам, был убежден Гоша, но не спорил, и своих не хвалил и не рекламировал. Да и невозможно было рассказать посторонним студентам о том, кем и как читаются лекции в Универе, все равно не поймут.
Большая физическая аудитория, где читались лекции, похожа на театр, в котором сцена занята огромной доской, смещающейся по высоте, и длинным столом перед ней. На сцене царствует Профессор, а в амфитеатре, плотно набитом снизу доверху, сидят притихшие студенты, непрестанно переводящие взгляд от доски к тетради и обратно. Лекции по одному из разделов теоретической физики читает высокий интеллигентный старик с глубокими морщинами на лице. В свое время он близко примыкал к группе создателей современной физики, и ему доводилось разговаривать с Эйнштейном. Ему есть о чем рассказать студентам. Речь его изящна и выверена, так говорили люди ушедших поколений.
А в другой раз за столом расхаживает не старый еще человек с мягкой улыбкой на лице, автор идеи о встречных пучках. Полтора часа он с увлечением рассказывает о теории относительности, а оставшиеся десять минут с тем же темпераментом о том, как он, начиная путь из одной и той же станции метро, попадал к любовнице «А» почему-то в три раза чаще, чем к любовнице «Б».
И где еще могут быть такие учителя? Ну, разве что в Москве или в Питере... .
Но все время, чтобы Гоша ни делал, сидел ли на лекции, занимался ли в читальном зале, в душе его постоянно кровоточила рана: он должен был видеть Элю. Они жили в разных общежитиях, учились в разных корпусах, и вероятность случайной встречи была ничтожна. Заявиться же к ним в комнату вечером Гоша не мог по многим причинам. Во-первых, он не мог придумать предлог. Потом, допустим, он пришел к ним, и что он скажет? А вдруг там уже сидит кто-нибудь из более находчивых и удачливых? Гоше, не знавшему, что говорят в такой ситуации, провалиться сквозь пол было бы единственным избавлением. А если его просто не примут, откажут, что делать? Опять позор, который надолго бы, по Гошиному мнению, пресек всякую возможность контакта. Оставалась единственная возможность: ждать и надеяться. И Гоша ждал, а рана ныла, ныла... .
Но иногда встречи все-таки случались, и тогда сердце Гошино прыгало испуганно и радостно. Эля, как всегда, в шутливой и ироничной манере расспрашивала Гошу или сама что-то рассказывала. И слова с покоряющей непринужденностью слетали с ее губ. Это продолжалось недолго, несколько минут, а потом они расходились. После таких встреч Гоша мучился вдвойне. Он начинал еще корить себя за то, как неправильно вел себя при встрече, как стоял, искривившись, почему он, дубина стоеросовая, сказал так-то, а не как-нибудь иначе, поумнее.