Борис Колесов – Лучшие годы (страница 7)
У отца был знакомый, редкий специалист по забою скотины. Звали его старик Воробьев. Высокий, костлявый, с отвисшими усами, неторопливой походкой и неторопливой речью. Приглашался неизменно он. Отец с вечера приготовлял все, что нужно было для завтрашней операции: кучку дров для костра, свежую солому, чистые тряпки, ведра и прочее. Старик Воробьев приходил затемно, в начале пятого утра. Весь инструмент приносил с собой. Ване было любопытно посмотреть, как все происходит, и как только в доме начинали хлопать двери, вскакивал и Ваня.
Покурив махорку, старик Воробьев с отцом некоторое время ходили вокруг загородки, оценивая обстановку: как ведет себя жертва, куда ее загнать, где лучше встать и т.д. Наконец, старик Воробьев вставал на выбранную позицию, поднимал старое ружьишко и прицеливался. Раздавался негромкий хлопок, и оглушенная свинья падала на бок. Вот тут, если промедлить, животное может вскоре опомниться и начать с невыносимым визгом метаться в разные стороны, круша все на своем пути. Этого допустить ни в коем случае нельзя. Поэтому уже в следующее мгновение старик Воробьев, демонстрируя совсем не стариковскую живость, оказывался рядом с поверженным животным и наносил точный удар ножом. В наше время не принято описывать жестокие сцены, пропустим и мы следующие несколько минут.
Дальше начинался несуетливый процесс: мертвую уже свинью разрезали, вытаскивали внутренности, мыли, чистили, скребли, опаливали щетину на костре, удобно укладывали на солому, обливали кипятком и укрывали чистой тряпкой. И тут, о, мгновенье!, Ваню с Варварой сажали верхом на свинью! Наверное, это нужно было для того, чтобы свиная шкурка, наиважнейшая часть сала, хорошенько отпарилась и стала нежной и мягкой. Звать Ваню с Варварой не было необходимости, они давно уже тут вертелись. На дворе стояло ясное осеннее утро, солнце еще не взошло, в воздухе пахло паленой щетиной, и Ване с Варварой было очень хорошо сидеть на теплой, мягкой туше!
Так продолжалось минут десять-пятнадцать. Затем процесс разделки продолжался. Подходила мать с большим тазом и ей отрезали всего понемногу из различных мест: от печени, от сердца, от самого нежного мяса, какого-то особенного жира и бог знает, чего еще. Мать нарезала все это вместе большими кусками на огромную сковороду и готовила свежинку (так это называлось в деревне). Наконец, мужчины завершали дело, прибирали за собой, мыли руки, и все садились за стол. Старик Воробьев выпивал стаканчик водки, вытирал усы и первым цеплял на вилку кусок свежинки. Это время ушло, ушло! Никогда, никогда уже холодным предзимним утром Ваня не окажется за тесным деревенским столом в кругу дорогих ему людей и не попробует лучшее на свете блюдо свежинку!
Пару раз для Вани с Варварой покупались путевки в пионерлагерь. Лагерь этот располагался на Байкале, точнее, на берегу живописного теплого залива Сора. Жизнь в лагере была интересной. В заливе водилась рыба, и однажды ребята выловили толстого краснополосого окуня. Прямо напротив лагеря, метрах в двухстах, был небольшой заросший островок, и когда ребята тайком, в «мертвый час», перебрались на него на самодельном плоту, то обнаружили россыпи ежевики, какую Ваня видел впервые. Вокруг лагеря, в лесу, по болотам, было много другой ягоды, голубики (гонобобеля, как позднее говорила Ванина жена, отчего Ваня помирал со смеху, таким смешным казалось ему это не сибирское слово).
За голубикой ходили организованно, всем отрядом и со взрослыми, чтобы не заблудиться. Байкальский лес, конечно, очень сильно отличался от того, что был в Ваниной деревне: смешанный, даже больше лиственный, какой-то беспорядочный, дикий, с завалами и бесконечными мшистыми кочками, пронзительным запахом можжевельника. На болотистых полянах изредка стояли голые обломанные стволы берез. По дороге приходилось переходить ветхий, но высокий горбатый мост из тоненьких жердочек, построенный, как говорили, еще декабристами. И запах болота, и мертвые березы, и мостик создавали ощущение нереальности, пронзающей сознание. Позднее похожие пейзажи Ваня видел в фильмах Тарковского.
В один из таких походов небольшая кучка ребят с Ваней и Варварой немножко увлеклась голубикой, заговорилась, перестала оглядываться на всех и, в конце концов, отбилась от основной группы. Через пару часов солнце уже стало клониться к горизонту и ребята, подняв головы, вдруг обнаружили, что вокруг никого нет, они остались одни и нужно как-то возвращаться в лагерь. Конечно, испугались, заволновались, а некоторые даже и заплакали, но, побродив по лесу, неожиданно наткнулись на дорогу, которая, к счастью, была единственной в этих местах. По солнцу взяли нужное направление, и не торопясь пошли. Когда в лесу наступили вечерние сумерки, ребята вдруг увидели много бегущих им навстречу людей. Оказалось, что, когда основная группа вернулась в лагерь и выяснилось, что нескольких ребят не хватает, была объявлена тревога и все старшие отряды были высланы на поиск. Но только они успели выйти из лагеря, как наткнулись на потерявшихся.
На следующее утро в лагере детей построили на линейку, а провинившихся поставили перед всеми и начали их ругать. Ваня в первый раз стоял перед линейкой, слушал, что о них говорят, но к себе это как-то не относил. Он понимал, что их ругают за вчерашнее, но в чем их вина – не понимал.
Прошли положенные три недели, и Ваня с Варварой вернулись домой. Как-то утром, когда родители ушли на работу, Ваня с Варварой выполняли мелкую домашнюю работу, на разные лады распевая песню. Голоса у обоих были крепкие, звонкие, и пели они слаженно, в свое удовольствие. И все бы ничего, но вся песня состояла всего лишь из двух слов, одно из которых цензор, будь он школьником, может, и пропустил бы, а взрослый – ни за что. Ваня с Варварой знали, конечно, значение этого слова, но бранный его смысл до них еще не доходил со взрослой прямотой, потому пели мощно, широко, так, что слышно было и во дворе.
Неожиданно залаяла Дамка, и они услышали, как кто-то поднимается по ступенькам дома. Дверь отворилась, и вошел их бывший пионервожатый, Валерий Семенович, с молодой девушкой. Оказалось, что Валерий Семенович приехал в Ванину деревню в гости к своей сестре и с ней решил навестить Ваню с Варварой, которые ему почему-то запомнились. Валерий Семенович с сестрой, войдя, обнаружили некоторое смущение, а Ваня с Варварой вообще готовы были провалиться сквозь землю. Но, однако, сели, поговорили, а когда гости стали уходить, Варвара предложила им на дорогу небольшой пакет с огурцами. Гости вежливо отказались и вышли, но Варвара, подумав, догнала их уже на улице и умудрилась все-таки впихнуть им свой подарок.
Шло время, и Ваня с Варварой доучились до старших классов. Ваню обучение не особенно затрудняло, наоборот, постепенно он стал чувствовать, что ему немножко не хватает того, что учителя дают на уроках, особенно по физике и математике. И он стал рыться в библиотеке и захаживать в книжный магазин в надежде найти литературу, более содержательную, чем школьные учебники. Однажды ему сильно повезло: в книжный магазин поступил толстый том по элементарной математике, написанный профессором Московского университета. Ваня книгу, конечно, купил, и, занимаясь по ней последние два года школы, нашел очень много для себя интересного и нового. А вот аналогичной книги по физике не оказалось, и пришлось читать в основном научно-популярные книжонки, интересные, но Ване хотелось чего-то большего.
Учителя в школе Ваню любили, но стали поглядывать как-то осторожно. Однажды в десятом (предпоследнем) классе Александра Николаевна, учительница математики, предложила на уроке решить задачу. Походив между рядами парт и с удовлетворением посмотрев, как работают ученики, она внезапно обратилась к Ване:
Телегин, а ты почему не решаешь?
Я уже решил.
Как ты решил, если даже ручку в руки не брал?
Я в уме решил.
Ах, в уме! Ну, тогда выходи к доске и рассказывай.
Пришлось Ване это сделать. Александра Николаевна молча выслушала и поставила пятерку.
Литературу Ваня тоже любил и читал все подряд, и, странное дело, ему все нравилось! Нравились авторы, которые, как позже выяснил Ваня, стояли на противоположных концах писательского рейтинга. Попав через несколько лет в продвинутое в смысле знания литературы общество, Ваня с ужасом обнаружил, как не развито его собственное представление о ней. Оказалось, что некоторых нравившихся ему писателей и упоминать то было нельзя, разве что в уничижительном контексте. Справедливости, однако, ради следует сказать, что переоценка значимости того или иного писателя шла у Вани всю жизнь. И только в старости он очертил для себя сравнительно небольшой круг авторов, состоящий, в основном, из русских классиков, которых только и стоило читать.
И только одно произведение, прочитанное в школе, вызвало у Вани отторжение, если не возмущение. Это «Крейцерова соната» Толстого. Но причиной тому стал, по-видимому, Ванин возраст. В то время он относил не только сверстниц, но даже и женщин постарше к существам непорочным, как бы бестелесным вовсе, отказывая им в возможности иметь даже обычные физиологические надобности, и любой намек на их несовершенство в Ванином понимании вызывал глубокое его неприятие. И тут Ваня встречается с описанием компании, разгульной и развратной, где женщины выглядели совсем не такими невинными, какими рисовались в его воображении. Нет, юный Ваня решительно не согласился с мнением великого старца!