Борис Колесов – Лучшие годы (страница 5)

Чуть позднее Ваня перешел на лыжи. Первые его лыжи тоже были самодельными. Делал их старший брат из каких-то обструганных дощечек. Сначала нужно было загнуть концы этих деревяшек так, чтобы они походили на лыжи. Для этого брат ставил большущую кастрюлю с водой на плиту, погружал в нее концы заготовок и держал в теплой воде до размягчения дерева. Сырые и разбухшие концы он запихивал в какую-то щель и понемногу загибал. Затем, после высушивания, к деревяшкам прибивались полоски кожи, выполняющие роль креплений. Все, лыжи готовы! Оставалось только поставить ногу в крепления и покрепче обмотать валенок кожаными полосками, чтоб лыжи не свалились. Потом появились магазинные лыжи, которые, конечно, были получше самодельных, но ненамного.

На таких лыжах, часто их ломая, Ваня с друзьями катался до самозабвения. Надо сказать, что в деревне катание с гор было очень популярным занятием среди всех школьников, младших и старших, уже десятиклассников. Если выходной день выдавался теплым, то у высокой горы с крутым, но гладким спуском (каких в деревне была не одна), собиралась толпа, и самые старшие показывали класс, на огромной скорости скатываясь с вершины и эффектно тормозя внизу, поднимая облако снега. Маленьким, как Ваня, дозволялось забираться не до самого конца, а съехать, например, с середины, но уж если по неразумности вскарабкался на вершину, с которой и смотреть-то вниз было страшно, то делать нечего, приходилось, холодея всем нутром, бросаться, очертя голову, вниз.

Накатавшись с высокой горы маленькие, по дороге домой, оттачивали мастерство в сравнительно небольших овражках. Верхняя песчаная кромка оврага выветривалась и превращалась в отвесный обрыв высотой около метра, а затем шел обычный спуск. Вот с такого-то трамплина, с места, и предстояло прыгнуть и удержаться на ногах. Сложность маневра состояла в том, что, если начинать его робко, с недостаточной скоростью, то передние концы лыж касались земли под обрывом, в то время как задние были еще на обрыве, и лыжи ломались под тяжестью хозяина. Поэтому нужно было подойти поближе к кромке и, собравшись, сильно оттолкнуться, так, чтобы успеть проскочить опасное промежуточное положение. Ванин друг Вовка владел этим искусством в совершенстве, но и Ваня был неплох. Когда Ваня учился в пятом классе, в школе появился новый учитель по физике. Он был мастером спорта по лыжным гонкам и, тренируясь, избегал все окрестные горы. Однажды он увидел, как Ваня с Вовкой прыгают с трамплинов, и на следующий день с восхищением рассказывал об этом в школе.

Зимними вечерами в деревне мужчинам делать нечего. Никакими поделками они не занимались, не было надобности, телевизор еще не появился. И мужики часто ходили к знакомым в гости, посидеть, поговорить. К отцу приходил его брат, Михаил. В телогрейке, в серых высоких валенках, он садился у входной двери, не раздеваясь, хотя в доме было тепло, и никакими силами его нельзя было заставить пройти в комнату. Так они и сидели: отец за столом в кухне, а Михаил – в конце узенького коридорчика из кухни ко входу. Разговор был неспешным. Деревенские события были слишком мелкими для обсуждения, да и не любили они сплетничать, поэтому говорили, в основном, о политике, перекидываясь короткими фразами, иногда надолго умолкая. Эти паузы их нисколько не смущали. Ване нравилось слушать их неторопливую беседу, слышать их голоса. Он не вникал особенно в суть разговора, а просто с интересом следил, как и отец, и Михаил, пытались простодушно, на деревенский лад, представить прочитанное в газете или услышанное по радио, выдавая это за свой собственный анализ.

Только один раз они по-настоящему взволновались. Оба прочитали книжку рассказов Конан Дойла. Прочитанное задело их за живое, поскольку во всех подробностях бурных и кровавых событий, творившихся вокруг великого сыщика, они «разобрались» так, как если бы сами в них участвовали. Подолгу и возбужденно они обсуждали и растолковывали друг другу смысл поступков героев рассказов, попутно восхищаясь умом автора.

И что характерно, он все объясняет!

с жаром заключал отец, комментируя манеру писателя, и оба снова погружались в детали того, что происходило на улицах далекого города Лондона, ставшего на время родным.

Сам отец частенько ходил к знакомым старикам, деду Антону и бабке Антошихе. На самом деле бабку звали Авдотьей, но в деревне имена как-то не прививались. Ваня тоже любил бывать у них. Однажды, зайдя к ним зимой, Ваня увидел расхаживающего по двору деда Антона в какой-то легонькой фуфайке, с непокрытой седой головой и метлой в руках. Эта картинка запала Ване в душу: несмотря на возраст (ему было за 70), дед Антон оставался по-крестьянски здоровым и закаленным человеком, чему можно было только позавидовать. Дед Антон был не особенно разговорчивым, зато словоохотливая бабка с лихвой компенсировала мужнину молчаливость. Эта подвижная, худощавая старушка, с лицом, ставшим коричневым от времени, большими черными на выкате глазами, черными же вразлет бровями и горбатым носом, была истинным хозяином в доме. Больше всего она походила на цыганку или на бабу Ягу, но не злую и коварную, а веселую и озорную. Ходила в неизменном семейском наряде, т.е. сарафане, кичке и с крупными желто-коричневыми бусами на шее. Бабка расхаживала по двору в бесконечных крестьянских заботах, и если отдавала распоряжения, то делала это весело и незлобно, так, что ей никто не возражал. Никогда Ваня не видел бабку Антошиху задумчивой или печальной, никогда не слышал, чтобы она ругала кого-то.

Долгое время бабка была как бы домашним Ваниным врачом. Все Ванины болезни она лечила одним способом. Когда у Вани образовался на руке небольшой нарыв от необработанной ранки, бабка повела его в амбар, сняла с полки литровую банку солидола, почерневшего от времени, и, зачерпнув полную ладошку, широким мазком положила чуть не на всю руку. Через два дня все прошло. В другой раз у Вани заболела нога, и опять бабка Антошиха, амбар, солидол и… нога как новенькая.

Лет через десять Ваня, приехав домой на каникулы, узнал, что бабка Антошиха померла. Похоронили ее на солнечном пригорке немного в стороне от кладбища, но поближе к дому. Ваня с грустью посидел у ее неприметной могилки, вспоминая все светлые минуты детства, связанные с ней. Как оказалось, это был едва ли не единственный случай, когда Ваня сознательно, не по соблюдению обязательной даты, пришел на могилу человека, с которым не состоял в родстве.

У Вани иногда сильно болела голова после того, как он «стряхнул» ее. Тогда мать вела его к другой старухе, Лефашихе, «править голову». В противоположность Антошихе, Лефашиха была высокой, прямой, молчаливой старухой, с бледным худым лицом и глубоко посаженными выцветшими глазами. Она сажала Ваню на табуретку посреди пустого двора, вынимала из кармана тонкую старую бечевку и мерила окружность Ваниной головы, угольком делая отметку на бечевке. Потом она принималась мять голову, время от времени повторяя измерения, и каждый раз отметка на бечевке приходилась на другое место. Не то Ванина голова уменьшалась, не то, наоборот, разбухала под ее руками, этого Ваня не узнал. Но минут через пятнадцать энергичного растирания боль проходила.

Потом долгое время Ваня вспоминал эту процедуру и при удобном случае с улыбкой рассказывал о ней друзьям как о забавном деревенском чудачестве. Но поскольку головная боль часто преследовала уже взрослого Ваню, то однажды он задумался, а что же Лефашиха с ним делала? И вдруг, спустя каких-нибудь пятьдесят лет, простое и очевидное предположение посетило его невзыскательное воображение: да она же просто массировала Ванину голову, приводя в норму сосуды под кожей, которые по каким-то причинам оказывались суженными (или, наоборот, расширенными, кто их знает) и создавали неправильное давление на примыкающую ткань. А раз так, то Ваня и сам может снимать боль. Он попробовал, и получилось! Надо только очень сильно, не жалея себя, пальцами растирать те участки под кожей, которые сама голова и подсказывала.

Когда Ваня с Варварой учились еще в четвертом классе, старшая сестра уже окончила школу и уехала в Город осваивать профессию бухгалтера. За ней последовал и старший брат, поступивший в ПТУ при заводе. Мать с отцом подкопили немного денег и купили дом (за 1200 руб., а всем говорили, что за 800). До сих пор они жили в казенной квартире. Новый дом был на самом деле не новым, а уже вполне приличного возраста, но для Телегиных он был первым собственным домом. При доме был большой участок, позволявший посадить огород, разбить небольшой сад и еще оставалось место для картошки. Дом стоял посреди двора («не в улицу», как говорили деревенские, и снисходительно кривили губы), по странному стечению обстоятельств как раз того самого, где когда-то, в раннем Ванином детстве, его чуть не забодала корова Майка. Во дворе напротив дома располагался амбар с сохранившимися чертами старинных деревенских построек. По деревенским меркам дом был средних размеров, с высоким крылечком и остекленной верандой, по стенам которой тянулись синие и розовые вьюнки. Летом двор наполовину зарастал мелкой травой, что его только украшало, и по ней от ворот до крыльца тянулась песчаная тропка. Вокруг дома Телегины посадили сад и огородили его легким заборчиком, чтобы не забредали куры.