Борис Колесов – Лучшие годы (страница 2)

Как управлялась мать с четырьмя детьми, сейчас трудно понять. Питались в основном картошкой и капустой. В магазине покупали только самое необходимое и недорогое. Но иногда бывали и праздники. Их устраивал дядя Андрей. Он работал в городе, на большом мясокомбинате, и мог купить то, что мясокомбинат продавал своим работникам за небольшие деньги. Однажды в начале зимы он привез большой мешок, из которого торчали какие-то длинные палки, похожие на бамбуковые, заостренные к концам. Дети недоверчиво смотрели на них, не понимая, что это такое. Оказалось, что это бычьи хвосты, точнее то, что от них оставалось, если снять кожу и обработать. На морозе они замерзли и стучали как деревянные. Отец отрубил половину одного самого длинного хвоста и разломал его на отдельные звенья. К обеду мать потушила их и поставила на стол. К всеобщему удивлению эти почти голые кости оказались удивительно вкусными (или просто сильно хотелось есть?) и все, большие и маленькие, долго и старательно грызли их, испытывая редкое удовольствие. И этот пир мать устраивала всю зиму!

В другой раз дядя Андрей привез (и опять мешок) копченых костей. Надо сказать, что в то время не было таких жульнических премудростей, как, например, «жидкий дым», и кости коптились по-настоящему, что делало их необыкновенно вкусными. (Сейчас Ваня уже старый, ему приходится бороться с холестерином, но он пообещал себе, что, как только холестериновая угроза станет уже неактуальной, купить копченых костей и сделать себе, наконец, небольшой гастрономический подарок!). Кости были двух видов: одни гладкие, от нарубленных ребрышек, и мясные ленточки сдирались с них легко, другие шишкастые, от хребта. Мясо на них было больше и вкуснее, но сложный рельеф этих костей требовал немалой возни с ними. Поэтому детям приходилось каждый раз решать для себя сложную задачу: в какой последовательности нужно брать кости, чтобы успеть насытиться. Пока мать несла тарелку с горой дымящихся костей и ставила ее на стол, все напряженно вглядывались в эту кучу, мысленно намечая ту, единственную, с которой нужно начать, отчетливо понимая, что вариантов будет немного. Ваня старался придерживаться наивыгоднейшей тактики: сначала он брал гладкие ребрышки, чтобы быстро и без помех добыть с них побольше мяса, а когда гора на тарелке истаивала и оставалась лишь последняя возможность поучаствовать в деле, выбирал хребтовую кость побольше, чтобы, уже не торопясь, насладиться ею.

Постарался и отец. Как-то осенью, в начале октября, он пропал. Мать не говорила, где он. Как позже выяснилось, отец со знакомыми мужиками ловил омуль, поднимающийся по реке на нерест. Этот промысел запрещен, но другой возможности поддержать семью у отца не было. Мужикам приходилось не сладко. Охрана постоянно патрулировала береговую кромку, как по суше, так и с воды, и могла прошить автоматной очередью людей, замеченных на реке. Так что приходилось подолгу прятаться на берегу, а если застигнут, то и в ледяной воде. Домой отец вернулся недели через две, ночью, тайком перенеся улов в кладовку. На следующий день они с матерью разделали рыбу, переговариваясь шепотом и строго-настрого запретив детям болтать о чем-нибудь на улице. С этих пор каждый вечер мать выставляла на стол пару омульков, принесенных из холодных сеней и еще с льдинками на чешуе, и тарелку дымящейся картошки в мундирах. После той зимы Ваня на всю жизнь сохранил любовь и уважение к омулю, предпочитая его любой другой рыбе. Когда Ваня, уже став взрослым, иногда привозил домой из ставших далекими родных краев омуль, вовремя выловленный и профессионально, т.е. умелой хозяйкой, посоленный, его сыновья в первый раз ели рыбу с некоторым разочарованием, как будто ждали чего-то значительно большего, но через пару дней их отношение резко менялось.

Эти трудные годы запомнились Ване больше зимами. Летом Ваня пропадал весь день на улице, с ребятами, и вольная, теплая жизнь поглощала его целиком. Зимой же дети больше времени проводили дома: морозы под 40 градусов не располагали к прогулкам. И хотя Ваня вряд ли сознавал трудное положение семьи, но общее гнетущее состояние, усиленное нескончаемыми морозами, передавалось и детям.

Однажды в начале марта, когда холода еще не отпустили, Ваня был дома. Открылась дверь, и в клубах холодного воздуха возникла фигура старшего брата. Громко рыдая, он, как был, одетым, упал на кровать: Сталин умер! Известие всех поразило. Мысль была одна: как жить будем? Казалось, что без Сталина им не выжить. Несколько дней все ходили подавленными, со страхом прислушиваясь к каждому слову, вылетающему из трескучего бумажного репродуктора, висевшего большим черным блином на стене. Родители разговаривали между собой вполголоса. Но, странное дело!, прошло время, зима отступила, и жизнь не ухудшилась, да уж, наверное, и некуда было. Где-то в то же время отец преодолел, наконец, свой недуг, стал нормально работать, как все люди, и семья почувствовала облегчение.

Старший брат решил даже подкопить денег. Он взял пустую консервную банку, прорезал в донышке узкую щель и, перевернув банку вверх дном, прибил ее гвоздями к старому дощатому столу, стоявшему в сарайке вместе с другим хламом. Ване с Варварой эта идея очень понравилась. Они стали помогать брату добывать, где можно, медные копейки и частенько забегали в сарайку посмотреть в щелочку банки, пытаясь разглядеть, что там уже накопилось. Так прошла неделя и вдруг старший брат, зайдя, как обычно, в сарайку, обнаружил копилку искореженной и валяющейся на полу, а все сбережения – исчезнувшими. Поднялся большой шум и плач. Искали виновника, но никто не сознавался. Подозрения, однако, пали на Варвару. Что-то больно часто, чаще других, она крутилась возле сарайки. Пришлось отцу разбираться в этом темном и запутанном деле. Он усадил детей вокруг себя на крылечке дома и еще раз поочередно спросил каждого, кто взломал копилку? Никто не признался, а старший брат, сидя в сторонке, утирал горькие слезы. Тогда отец прямиком обратился к Варваре:

Варя, ты взяла деньги?

Нет решительно ответила Варвара.

Тогда кто же?

Не знаю.

Может, кулаковская коза? как бы с сомнением предположил отец. (В соседнем доме жили Кулаковы, державшие, среди прочей живности, белую пучеглазую козу, целыми днями вольно разгуливающую между дворами. Наверное, у нее было какое-то имя, но все ее звали просто кулаковской козой).

Да! неожиданно выпалила Варвара. Точно! Я видела! Она зашла в сарайку и вот так, рогом, рогом! Варвара, для убедительности нагнула голову и стала энергично мотать ею вверх-вниз, показывая, как кулаковская коза взламывает копилку, и косицы ее летали в разные стороны.

А потом, наверное, взяла деньги и пошла в магазин за конфетами… неторопливо развивал Варварину фантазию отец. Тут Варвара как-то осеклась, но настаивать на своем продолжала. Впрочем, всем все стало ясно, и на этом расследование закончилось. Отец выделил старшему брату небольшую компенсацию и тот успокоился. С тех пор многие годы любые нестандартные события, происходившие в семье, объяснялись неблаговидными действиями кулаковской козы.

В те годы основным продуктом питания деревенских жителей была картошка. Почва в наших местах бедновата, где песчаная, где глинистая, и картошка вырастала мелкой, но вкусной и рассыпчатой. Участки земли при каждом крестьянском доме были большими, хватало места и для картошки. Но у служащих, живших в казенных квартирах, своих участков не было, и им Сельсовет выделял весной землю, каждый раз в новом месте. Той весной Телегиным отвели 15 соток далеко, за Окуневкой, на заброшенном косогоре, заросшем бурьяном. Родители расстроились, но делать нечего, да и землю уже вспахали. Так что, картошку посадили.

В конце сентября, когда пришло время, отец запряг коня, усадил всех в телегу и повез на поле. Приехали, осмотрелись, и, хотя участок показался всем великоватым, за работу принялись с энтузиазмом. Отец впереди, с лопатой, подкапывая кусты, а все остальные – за ним, вытаскивая клубни и тщательно обследуя каждую лунку. И тут выяснилось, что картошка уродилась крупной, и не одна в каждом кусте, а много. На лицах родителей читались удивление и радость. Для них хороший урожай картошки означал многое. Ваня с Варварой впервые участвовали в таком мероприятии, не умея еще оценить его результаты, но радовались вместе с родителями.

Первые часы все работали увлеченно, но потом все чаще стали разгибаться и с тоской посматривать на косогор, в надеже увидеть, когда же он закончится. Но косогор и не думал заканчиваться. День выдался теплым, а для сентября так и знойным, и солнце припекало чувствительно.

Первыми не выдержали Ваня с Варварой. Им вдруг пришло в голову, что в большущем овраге сразу за дорогой может найтись что-то интересное, и они давно уже хотят его осмотреть. Их отпустили, и они вприпрыжку помчались в сторону оврага. Прошло минут двадцать, а они все не возвращались. Тогда мать, заявив, что должна найти детей, взяла прутик и тоже направилась в овраг. Там она обнаружила Ваню с Варварой тихо сидящими на песчаном склоне, и решительно предложила им вернуться.

После обеда и краткого отдыха снова принялись за работу. День уже клонился к вечеру, а проклятый косогор все не сдавался. Наконец, в полном молчании, падая от усталости, выкопали последний ряд. И тут выяснилось, что накопали целых семьдесят мешков. Такого урожая в их селе никто и не помнил. Отец, вернувшись в деревню, разыскал грузовик и уже поздно вечером, по темноте, сторонясь лишних глаз, привез картошку домой.