Борис Колесов – Лучшие годы (страница 1)
Борис Колесов
Лучшие годы
Борис Колесов
ЛУЧШИЕ ГОДЫ
Повести и рассказы
Моему сыну в школе задали сочинение: «Как я учился читать». Мне тема так понравилась, что я не удержался и тоже украдкой написал это сочинение. Но листочки потерял, а потом и забыл о них.
Время шло, надвигалась угрюмая старость, и я, в результате, по-видимому, общего ухудшения головной деятельности, решил еще раз написать это сочинение, но только немножко расширив тему: «Как прошло мое детство». Вскоре появился текст, который я разместил на сайте нашего курса физфака. Неожиданно текст понравился моим однокурсникам (не всем!), и я услышал требовательное: «Пиши еще!». Но я искренне считал, что и так уже залез «в чужой огород», и потому не собирался продолжать эту деятельность. Вскоре, однако, выяснилось, что шрам от прикосновения к процессу словотворчества остался в моей душе и, более того, я почувствовал так называемый «писательский зуд». И вот теперь каждое лето, уже который год подряд, я переселяюсь во время отпуска на свою дачку и вместо того, чтобы рыхлить грядки, как настоятельно рекомендует жена, пишу. И, когда заканчиваю очередной текст, искренне полагаю, что он был последним. Результат моей «дачной деятельности» оказался плачевным: урожайность культур на нашем участке значительно снизилась. Но зато появилась эта книжка, которая, однако, никогда не заменит недобранных огурцов, в чем я чистосердечно раскаиваюсь.
Закончилась Война, сначала с немцами, потом с японцами. В начале сентября в небольшой квартирке деревенского дома открылась дверь, и через порог ввалился серый от пыли и усталости человек. Оказавшись внутри, он тут же упал, растянувшись во весь рост на полу комнаты. Это был отец. С фронта до города он добрался на поезде, как и все демобилизованные, а от города до нашего села транспорта не было, и он пятьдесят километров шел пешком c вещмешком за плечами и небольшим чемоданом с трофеями в руках.
А еще через год родился Ваня. На самом деле, Ваня родился не один. Вместе с ним родилась еще его сестра, Варвара, причем она-то как раз была первой, а Ваня – только вторым. Ваня, родившись, не сразу «предъявил себя», и его нужно было «откачивать». Мать, видя это, слабым голосом предложила: а, может, не надо, хватит, один уже есть? Но акушерка, держа крохотного сморщенного Ваню, на всякий случай шлепнула его еще разок, и тут Ваня заорал. Сомнения разрешились.
Родители у Вани были сельскими служащими. Оба начинали учителями в начальной школе, но учительского образования у них не было, только коротенькие курсы, в то время, до Войны, бывшие популярными – надо было решать кадровую проблему. А потом работали там, где удавалось, занимая мелкие административные должности.
О самом раннем детстве у Вани сохранились немногочисленные, какие-то туманные и несвязанные воспоминания. Ване казалось, что он помнит (или ему об этом рассказали позже, а он думал, что сам запомнил?), как на него, полуторагодовалого, стоящего неподвижно, как пенек, посреди двора, надвигается корова с опущенными к земле рогами. И быть бы беде, но мимо по улице проходил сосед Антип. Он живо перемахнул через забор и корову отогнал. Как Антип через забор прыгал, Ваня не помнит, да и не мог он этого видеть, поскольку стоял к забору спиной, но ему позднее рассказали, и он ярко представлял себе всю картину так, как будто сам все видел. От этой коровы у Вани на всю жизнь остался какой-то необъяснимый, темный страх ко всем животным. Он боялся не только собак или зверей побольше, но боялся взять в руки даже дождевого червя. Особый страх у него вызывали почему-то мохнатые гусеницы. Ему казалось, что они могут нанести ему физический ущерб, цапнув, например, за палец. И хотя умом он понимал, что такое невозможно, но в руки взять не мог. Позднее, лет через шестьдесят, семилетняя Ванина внучка потешалась над ним, пытаясь впихнуть ему целую пригоршню дождевых червей, а Ваня изо всех сил отбивался.
Днем родители были на работе, а за детьми присматривала старшая сестра, сама еще одиннадцатилетний ребенок, но уже вполне освоившая роль няни. Как-то раз она с подружками, такими же девчонками, пошла в лес, раскинувшийся на горе недалеко от дома. Взяли с собой и двухлетних Ваню с Варварой, чтобы не оставлять их одних. В лесу был огромный овраг. По склону оврага после дождя образовались промоины из чистого и мелкого песка. Ваню с Варварой сажали в песчаный желоб, и они скатывались вниз. Никого из старших детей Ваня не запомнил, но овраг с желобом и особенно восхитительное ощущение нежной кожей мягкого прохладного песка остались в памяти надолго, навсегда. Позднее, лет в семнадцать, Ваня разыскал в лесу этот овраг, и удивился его незначительности. Его глубина была всего метра полтора-два. Не то его затянуло со временем, не то первоначальные Ванины впечатления были ошибочными, осталось не ясным.
Еще Ваня помнил, но уже определенно, как они с сестрой заболели (они всегда болели вместе), и отец поил их из ложки лекарством. Ваня стоит у стола, а отец наклоняется к нему с ложкой, и на его лице неестественная улыбка, как будто бы лекарство необыкновенно вкусное и отец, окажись больным, с удовольствием пил бы его сам.
Когда Ване исполнилось три года, его душу стало что-то томить. Он начал просить старших сестру и брата почитать ему книжку. В то время из книжек в доме водились лишь учебники для начальной школы, и Ване стали читать историю для пятого класса, причем почему-то все время одно и то же место, где рассказывалось о царе Иване Грозном. Вскоре Ваня отрывок запомнил и сам стал «читать», водя пальцем по странице и вслух воспроизводя текст. Родители делали вид, будто верили, что Ваня читает взаправду, и выражали притворное удивление. Но этого Ване было мало. И тогда, пристроив учебник и листок бумаги из школьной тетради на табурете, а сам став на колени, начал карандашом перерисовывать буквы. Из этих букв у него складывались строчки. Родители Ваню хвалили, но учить читать и писать по-настоящему не стали – времени не было.
Считать Ваня сам научился. Считать до двадцати было совсем просто. Для этого у Вани в голове сложился простой алгоритм счета, каким, наверное, пользуется большинство людей. Например, если нужно было сложить 8 и 5, Ваня сначала мысленно докладывал число восемь до десяти, заимствовав для этого две единички у пятерки, а уж потом прибавлял к 10 оставшийся от пятерки кусочек в три единички. Когда однажды к ним заехал брат матери, дядя Андрей, и, решив проверить слух о Ваниных успехах в арифметике, попросил Ваню сложить 7 и 9, Ваня ответил без колебаний и правильно. Пораженный дядя Андрей задумчиво погладил Ваню и сказал: Ленинская голова!
Став чуть старше, годам к пяти, Ваня стал проводить большую часть времени на улице, со сверстниками. Летом с утра до вечера. Одежды – самый минимум, подвижности, прыгучести, выносливости – максимум, хватало на целый день с краткими посещениями дома, чтобы поесть. Обычно игры продолжались до темноты. Когда начинало смеркаться, в темнеющем небе на огромной скорости проносились стрижи, то ли гоняясь друг за другом, то ли просто не умея двигаться иначе. Их пронзительный писк и сейчас еще стоит в ушах. В то время Ване казалось, что и он, и небо, и стрижи – не сами по себе, а все одно пространство, одна среда, и он ее часть. Эти летние теплые вечера в деревне! Сейчас, когда сильно постаревший Ваня пытается вызвать самое светлое воспоминание о детстве, у него перед глазами встают полосы света от закатного солнца, уже свалившегося за высокую скалистую красавицу-гору на западной окраине села, мерцающий теплый воздух с маленькими, стремительно несущимися черными комочками высоко в небе, и сам пятилетний Ваня, загорелый, почти раздетый, стоящий на середине пыльной деревенской улицы.
Жить становилось все труднее. Отец занедужил болезнью, которая поразила в то время многих прибывших с фронта, и от него часто не было проку для семьи. Однажды летом, когда Ваня стоял на крылечке у дома, в ограду вошел отец с перекошенным лицом и мутным, недобрым взглядом. Нетвердой походкой он прошел в угол двора, за поленницу, и там остановился. Повернув голову, он посмотрел на Ваню. Ваня тоже смотрел на отца, не в силах понять, что происходит: Ваня впервые видел отца, всегда приветливого и улыбающегося, таким агрессивным. Наконец, отец отвел взгляд. А еще через некоторое время он собрался и уехал. Его не было месяца полтора-два. А когда вернулся, то оказалось, что он теперь совсем не пьет. Ни капли. И многие годы, до самой его смерти, находились люди, даже родственники, которые во время застолья упрашивали: «Афанасий, ну давай хоть по одной, с одной-то ниче-е не будет!». Но отец был непреклонен: он твердо знал, что за первой обязательно последует вторая, потом третья….