Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 23)

В то же время социальная структура буржуазных обществ радикально изменилась. Рассматривая опыт социального государства в странах Запада, Пол Кругман приходит к выводу, что именно благодаря этим реформам сложился современный массовый средний класс, обязанный своим благополучием в первую очередь не рынку, а, напротив, нерыночной политике перераспределения[179]. Однако ни доминирующая идеология, ни сам средний класс в большинстве случаев не воспринимали этот факт как очевидный, тем более что людям в буржуазном обществе свойственно объяснять свои успехи и благополучие собственными индивидуальными достижениями[180].

В конце 1970-х годов капитал смог превратить средний класс в своего союзника, пообещав снять с него бюрократическое и налоговое бремя, связанное с содержанием социального государства, но одновременно сохранить потребительское общество. В этом состоит суть социальной политики неолиберализма, причина ее первоначальных успехов и закономерного краха.

Невозможность такого решения в долгосрочной перспективе очевидна, и его несостоятельность в полной мере сказалась во время мирового кризиса — Великой рецессии 2008–2010 годов. Но в краткосрочной перспективе это казалось возможным. Демонтаж социального государства происходил не одномоментно и не полностью, а противоречия накапливались постепенно. К тому же оборотной стороной социального демонтажа стала финансиализация капитализма. По мере сокращения государственных социальных расходов увеличивалась закредитованность домохозяйств, вынужденных приобретать в долг то, что раньше получали бесплатно или дешево[181]. Однако одновременно расширялся и финансовый сектор, создавая, помимо прочего, рабочие места, технологии и стимулы для экономического роста. А коммерциализация различных сторон жизни, ранее обеспечивавшихся государством, тоже создавала новые рынки, занятость и карьерные возможности для тех, кто вписался в процесс перемен.

Еще перед началом Первой мировой войны Николай Бухарин писал: «Потребление масс, его уровень, самая ценность рабочей силы включают, по Марксу, и момент классовой борьбы. Во всей механике развертывающихся противоречий между производством и потреблением, между ростом производства и отношениями распределения уже включена эта борьба классов, напяливающая на себя костюм экономических категорий»[182]. В конечном счете, несмотря на все специфические особенности, характеризующие разные, но регулярно повторяющиеся, кризисы, все они порождены одним и тем же фундаментальным противоречием между все большим развитием производительной силы капитала и «узким основанием, на котором покоятся отношения потребления»[183]. Социальное государство, регулирование рынков и возникшее вместе с ними общество потребления не просто гуманизировали и преобразовали капитализм в демократических развитых странах, сделав его менее жестоким по отношению к трудящимся. Они позволили на некоторое время смягчить его фундаментальное противоречие. Эти реформы не только превратили наемных работников в активных покупателей на рынке, но и сделали само государство важнейшим и крупнейшим потребителем. Однако успех этих мер был достигнут за счет систематического насилия над капиталом, ограничением его возможностей и свободы. Правящий класс был готов мириться с таким положением дел в течение значительной части XX века (поскольку это было ценой его собственного спасения), но лишь в той мере и до тех пор, пока для него существовала непосредственная и смертельная угроза революции и политического уничтожения. Как только глобальное соотношение классовых сил начало меняться, стали пересматриваться и условия социального компромисса. Сначала понемногу и исподволь, потом все более радикально и агрессивно.

Атака неолиберализма против социального государства и регулирования хозяйственной жизни шла под лозунгом защиты индивидуальной свободы от бюрократического вмешательства. Политики и публицисты постоянно подчеркивали, что государственные институты недопустимо разрослись и присутствуют теперь во множестве сфер жизни, которые ранее были для них закрыты. Однако совершенно не случайно, что подобное «расширение» государства происходило пропорционально его демократизации. Это можно проследить не только на Западе, но и в Советском Союзе, где именно в эпоху оттепели, одновременно с демонтажем репрессивной машины, построенной в сталинскую эпоху, разворачивалось массовое жилищное строительство, принимались все более широкие социальные программы. Данный парадокс еще в 1920-е годы уловил Карл Шмитт: «Плюралистическое партийное государство становится „тотальным“ не из-за силы и могущества, но из-за слабости; оно вторгается во все сферы жизни, поскольку должно исполнять требования всех интересантов. В особенности в области экономики, прежде свободной от вмешательства государства, даже если оно отказывается там от любого руководства и политического влияния»[184].

В конечном счете, не капитализм, демонстрируя свою жизнеспособность, посрамил прогноз Маркса о необходимости социализма, а наоборот, эффективность социалистических мер, примененных для преодоления кризисов, оказалась решающим фактором выживания капитализма на протяжении XX века. Но отказ от социалистических костылей, отброшенных капиталом за ненадобностью после краха Советского Союза, поражения социал-демократии и других антикапиталистических сил, в свою очередь вернуло противоречия на исходный уровень. Парадоксальным (а на самом деле — диалектическим) образом именно политическое поражение марксистского социализма реактуализировало теоретический прогноз Маркса.

Капитализм на протяжении своей истории неоднократно нуждался в государстве для освоения новых пространств — как географических, так и технологических или социальных. Благодаря массированным государственным инвестициям возникали новые технологии и отрасли, которые просто не могли быть созданы частным сектором из-за отсутствия как возможности быстрого получения прибыли, так и самого рыночного пространства, где можно было бы эту прибыль извлечь. Только после того, как государственный сектор в США, СССР и Западной Европе полвека развивал космическую отрасль, она достигла таких масштабов, что стала возможна деятельность Илона Маска и других «гениев предпринимательства»[185]. То же самое относится к интернету и в более широком смысле — информационному сектору. Но тем более это относится к образованию, здравоохранению, жилью или транспорту, которые именно благодаря социальной политике государства стали масштабными секторами, пригодными для рыночной эксплуатации.

Несмотря на призывы сократить роль правительства в экономике, неолиберальная трансформация на рубеже XX и XXI веков не только не привела к сокращению масштабов бюрократии или снижению уровня государственного принуждения, но, напротив, увеличивала их влияние на жизнь общества. Как отмечал немецкий политолог Ульрих Бек, в большинстве стран власти проводили «системную трансформацию под знаком саморазгосударствления»[186]. Причем эта контрреформа проводилась правительствами в интересах транснациональных концернов — сверху, принудительно и часто насильственно.

Несомненно, приватизация, демонтаж социального государства и коммерциализация общественного сектора сами по себе стали до определенной степени факторами роста, причем именно представители среднего класса, выступавшие тут потребителями, одновременно приобретали и целый ряд краткосрочных выгод, что демпфировало негативные последствия неолиберальной политики, которые сказывались не сразу, не везде, но главное — не на всех. Тем самым у сторонников неолиберального реванша сохранялась возможность не только удерживать свои позиции в обществе, но и расширять наступление. Однако этот курс неминуемо должен был упереться в свои объективные границы. Когда это произошло, пришлось платить по счетам. Все противоречия и проблемы, накапливавшиеся десятилетиями, вдруг разом вышли на поверхность. И даже если массами не была осознана сущность происходящего, ощущаемый ими эмоциональный дискомфорт достиг таких масштабов, что череда социальных взрывов стала неминуемой.

Быстрее всего это выявилось в сфере жилищной политики. В начале XX века, когда массовая урбанизация еще только начиналась, Георг Зиммель констатировал, что «внутри города происходит не связанное с вложением труда повышение ценности земельного имущества, когда арендная плата возрастает просто в силу увеличения деловой активности и прибыль, которую она приносит владельцу земли, увеличивается сама собой»[187]. Следствием такого положения дел становится постоянно развивающееся неравенство в жилищных возможностях не только между низами и верхами общества, но и между поколениями, между группами «старых» и «новых» горожан. Муниципальная жилищная политика в середине XX века позволяла не только улучшить положение трудящихся, но и предотвратить углубление этого стихийно развивающегося противоречия, становившегося тем более масштабным, чем успешнее была экономика. Приватизация муниципального жилья, проведенная неолиберальными реформаторами повсюду в Европе, от Москвы до Лондона, привела к тому, что вновь обострились различия между теми, кто уже получил доступ к недвижимости, и теми, кто опоздал к разделу собственности.