Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 24)

В несколько иных формах тот же процесс развивался и в США. Выяснилось также, что некоторые социальные группы, сумевшие приобрести жилье на относительно выгодных условиях, не могут его поддерживать, поскольку их доходы не соответствуют необходимым и постоянно растущим затратам. Таким образом, в крупных городах (особенно в США и на востоке Европы) повсеместно разразился жилищный кризис, ответом на который стало массовое распространение ипотечных кредитов, что, в свою очередь, привело к разрастанию долгового кризиса, когда закредитованность домохозяйств достигла катастрофических масштабов, лишив миллионы людей возможности создавать необходимые денежные накопления. Банки, на первых порах получившие возможность эксплуатировать своих должников, сами стали заложниками данной ситуации, поскольку теперь поддерживать платежеспособность клиентов можно было только одним способом — выдавая им все больше необеспеченных кредитов. Именно так рухнул в 2007–2008 годах рынок недвижимости и финансовый рынок в США, а в европейских странах и особенно на территории бывшего Советского Союза банковский сектор оказался в полной зависимости от государства, гарантировавшего его выживание на фоне тотальной неэффективности.

Одной из ключевых реформ, изменивших в конце XX века облик капитализма, был отказ государств от контроля за рынком капиталов. В соответствии с логикой либеральной мысли деньги всегда находят для себя наилучшее применение, и, предоставив инвесторам глобальную свободу перемещать средства в любое время в любую точку земного шара, мы обеспечиваем максимальную эффективность вложений. Это, конечно, совершенно верно, но лишь при двух условиях: во-первых, мы должны понять, для кого и для чего эффективность, а во-вторых, помнить, что максимизация эффективности в краткосрочной и долгосрочной перспективе не только не одно и то же, но часто предполагает взаимоисключающие решения. Причем финансовые рынки, ориентированные на быструю и осязаемую выгоду для инвестора, закономерно делают выбор в пользу краткосрочных решений по принципу «лучше синица в руке, чем журавль в небе». По сути дела, либеральная мысль приходит к своеобразному самооправданию, утверждая, что любое применение денег, которое имело место на рынке, является наилучшим уже потому, что оно в принципе состоялось и состоялось в соответствии с этими принципами.

На практике основным последствием освобождения рынка капитала стала массовая перекачка средств в офшорные зоны, где дополнительный доход можно было получить, не вкладываясь в производство товаров и услуг, просто за счет снижения налоговых затрат. Количество денег, доступных в реальном секторе, сокращалось, а кредит становился дорогим. Долгосрочные проекты стагнировали или требовали все более высоких затрат, а занимающийся ими бизнес вновь обращался за помощью к государству, у которого становилось меньше средств из-за сокращения налоговой базы.

Экономист Брук Харрингтон, работавшая долгое время в сфере управления инвестициями, показала, что увод денег из-под налогов давно превратился в масштабный бизнес, опирающийся на деятельность высокооплачиваемой профессиональной элиты. Более того, менеджеры, помогающие своим заказчикам укрываться от налогов и выводить деньги на экзотические острова, искренне верят, что приносят пользу обществу: «Многие из нас, если не все, считают, что своей работой мы в первую очередь помогаем людям — не только нашим клиентам, но и в целом содействуем движению капитала для инвестиций и экономического роста. Но мы не можем рассказать об этом общественности»[188].

Разумеется, проблемы, связанные с бегством капиталов, неравномерно распределились между центром и периферией капиталистической системы. От развития офшорного бизнеса страдали и те и другие, но в странах, подобных России, буржуазия нуждалась не только в наличии «спокойных гаваней», где можно спрятаться от налогов, но и в «респектабельных юрисдикциях»[189], где можно легализовать сомнительно нажитые капиталы и обеспечить стабильную правовую основу для продолжения бизнеса. Правда, вооруженный конфликт между Россией и Украиной, разразившийся в 2022 году, показал, насколько рискованным делом может оказаться хранение средств в западных банках, где правительства могут в любой момент их конфисковать, однако выяснилось это уже задним числом. К тому же регулярно повторявшиеся истории с иранскими, иракскими и российскими деньгами, несмотря на свою поучительность, не меняли общую политэкономическую логику мир-системы: перемещение капиталов от периферии к центру связано отнюдь не с недостатком патриотизма у инвесторов, а с общей логикой накопления.

В свою очередь, офшорные фонды, аккумулировавшие капиталы в странах как центра, так и периферии, создали новую финансовую инфраструктуру, глобальную сеть перемещения денег, живущую по своим законам и мало связанную с потребностями людей (если не считать, конечно, собственников офшорного капитала и их управляющих).

Анализ деятельности этих фондов приводит Брук Харрингтон к пессимистическому выводу, что создана система, обеспечивающая существование оторванных от общества финансовых династий, а главное — систематическое поддержание и увеличение неравенства, не имеющего ничего общего с вознаграждением за успех в бизнесе. И этот разрыв вряд ли можно будет исправить без революции[190].

Великая рецессия, спровоцированная банкротством банков и крахом на рынке недвижимости в США, разом выявила, насколько рыночные реформы стали фактором хронической дестабилизации рынков. Разумеется, неолиберальные экономисты могли повторять обычные мантры об «ошибках регуляторов», «жадности» отдельных финансовых игроков и цепи «досадных случайностей», обваливших ранее безупречно работавшую систему, а государственные банки и правительства прибегли к обычному средству спасения, массово выкупая долг, созданный частными корпорациями. Но очень скоро выяснилось, что без изменения политики нет оснований надеяться на преодоление кризиса. Можно было смягчить его остроту и восстановить падающий спрос, заливая рынок казенными деньгами. Но такие лекарства лишь позволяли снимать симптомы болезни, создавая при этом многочисленные побочные эффекты, с которыми приходилось справляться отдельно. Кризис частной задолженности сменился стремительным ростом государственного долга, который, однако, в свою очередь перераспределялся между странами, превращая одни государства в банкротов, а другие — в агрессивных кредиторов.

Очень скоро последовал новый удар: глобальная пандемия COVID-19, которая, помимо экономических потерь, спровоцировала и тектонические сдвиги в массовом сознании. Она разрушила привычный мир очевидных представлений и практик, заставив миллионы людей столкнуться не столько с новой реальностью, сколько с ранее скрытыми сторонами той самой реальности, в которой они, порой сами того не сознавая, жили и прежде.

Общество, привыкшее к практике массового потребления, воспринимает его как нечто само собой разумеющееся, полагая, что оно имеет, пользуясь термином Бодрийяра, «естественное право на изобилие»[191]. В результате изобилие «делается повседневным и банальным, оно переживается как повседневное чудо в той мере, в какой оно проявляется не как произведенное, вырванное, завоеванное в результате исторического и общественного усилия, а как розданное благодетельной мифологической инстанцией, законными наследниками которой мы являемся: Техникой, Прогрессом, Ростом и т. д.»[192] При этом, с одной стороны, в обществе складывается иллюзия того, что капиталистические порядки — такие, как они есть на данный момент, — сами по себе обеспечивают потребительское благополучие, которое с легкой руки того же Бодрийяра теперь можно критиковать и оспаривать, но которое тем не менее не воспринимается как результат развития целой череды классовых и политических конфликтов, приведших капитализм к социальным реформам. А с другой стороны, будучи естественным, это право, по мнению обывателя, сохранится за ним независимо от того, как будет происходить дальнейшая эволюция или деградация капитализма. Хуже того, массы трудящихся оказываются вовлечены в потребительскую гонку, имеющую собственную логику, инерцию и масштабы, так что неминуемо начинают претендовать на тот «нормальный» образ жизни, который тоже воспринимается ими как естественный и современный, но оказывается им не по средствам.

Это противоречие до определенного момента разрешается через массовую закредитованность населения, попадающего в рабство по отношению к финансовым организациям, которые теперь выглядят уже самыми страшными и наиболее заметными угнетателями, поскольку эксплуатируют уже не производителя, а потребителя. Трудящийся не воспринимает эксплуатацию на месте работы так болезненно, как свои финансовые обязательства, а труд на хозяина оказывается лишь средством, для того чтобы обеспечить возможность эксплуатировать себя еще и финансовому капиталу. И в то же время люди, которым и без того хронически не хватает ресурсов для поддержания своего потребительского равновесия, особенно болезненно воспринимают ситуацию, когда привычный мир потребления рушится, что и произошло во время эпидемии COVID-19 в 2020–2021 годах.