Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 25)

Спад производства и сокращение потребления в результате карантинных мер, по сути, означали разрыв привычных цепочек воспроизводства, необходимых для потребительского общества, а государство, поставленное перед лицом этой ситуации, вынуждено было искусственно поддерживать равновесие с помощью всевозможных выплат. Как выяснилось, можно пользоваться финансовыми ресурсами, ничего не производя или, во всяком случае, резко сократив производительность. Но это не только демонстрировало гибкость современной экономики, которая спокойно может пережить масштабное нарушение рыночного равновесия, но и свидетельствовало о том, что сохранение хоть в каком-то виде финансовых и потребительских цепочек для правящего класса оказалось даже важнее, чем рынок и производство. Другой вопрос, что это решение было сугубо тактическим. И в данном случае тактика была направлена на то, чтобы отложить насколько возможно разрешение куда более глубинных, системных противоречий.

Поддерживая потребителя, государство в первую очередь выручало финансовый и торговый капитал, который в противном случае вынужден был бы нести бремя кризиса, что соответствовало привычному неолиберальному принципу социализации убытков и приватизации доходов, но одновременно создавало новые структурные диспропорции уже между различными фракциями капитала (выигравшими и пострадавшими в ходе кризиса). Другим аспектом произошедшего стало массовое внедрение нерыночных методов распределения ради спасения рынка. В очередной раз элементы социализма были задействованы для стабилизации капитализма. Однако выход из данной ситуации создавал и новую проблему: либо возвращение к докризисной «норме» (с гарантированной вероятностью скорого возвращения кризиса в какой-то новой форме), либо развитие этих тенденций вплоть до того, что они начнут менять природу общественных и производственных отношений. А это, в свою очередь, становилось предметом политической борьбы.

В начале XX века Дьердь Лукач, анализируя реакцию экономистов на кризисы, пришел к закономерному выводу: «Для буржуазии жизненно важно, с одной стороны, рассматривать свой собственный строй производства, как если бы он был сформирован категориями, имеющими вневременное значение, то есть как если бы он определялся вечными законами природы и разума к вечному существованию, а с другой стороны, важно истолковывать неуклонно обостряющиеся противоречия не как неотъемлемые от сущности этого строя производства, а всего лишь как поверхностные явления и т. д.»[193] Каждый кризис объявляется результатом цепи случайностей. И каждый из них представляется непохожим на предыдущие, так что невозможно понять, что же объединяет все эти события и что заставляет кризисы столь регулярно повторяться. В конечном счете проблемой теории становится классовый интерес. Дело не в слабости методологии, применяемой исследователями, и даже не в идеологической предвзятости авторов подобных текстов. Просто «теория экономики, в которой кризисы рассматриваются как необходимость, должна одновременно содержать в себе отказ от капитализма»[194].

В то же время регулярное повторение кризисов, демонстрирующее слабости и противоречия общества, нисколько не приближает нас к социальным преобразованиям. В момент кризиса буржуазный хозяйственный порядок дает сбой. Но в том-то и суть, что каждый раз после кризиса правящий класс тем или иным способом оказывается способен перезапустить экономический процесс более или менее на прежних основаниях, пусть и корректируя некоторые технические обстоятельства, которые были непосредственной (но не глубинной, системной) причиной спада. Системное преодоление кризиса зависит уже от расстановки социальных и политических сил.

Великая депрессия 1928–1932 годов, последствия которой окончательно были преодолены только после Второй мировой войны, завершилась глубокими реформами, произошедшими под давлением рабочего движения и левых сил внутри стран капиталистического центра — на фоне внешнего давления со стороны набирающего силу Советского Союза. И напротив, Великая рецессия, несмотря на сопровождавшие ее глубочайшие потрясения, не только не привела к отказу от неолиберальной модели развития, но, напротив, спровоцировала новую волну антисоциальных реформ и наступление на демократические права граждан в большинстве развитых стран. Причина очевидна: на сей раз капитал не испытывал серьезного политического давления ни изнутри, ни снаружи. Советского Союза давно уже не существовало, а Китай, хоть и продолжал официально придерживаться «красной» идеологии, являлся вполне капиталистической державой. Причем, в отличие от СССР, китайское руководство не пыталось даже на уровне идеологии представить свою общественную модель в виде глобальной системной альтернативы, которую можно и нужно воспроизводить в других концах мира. А потому нарастающее противостояние Запада и Китая развернулось в форме вполне традиционной конкуренции за рынки и ресурсы. Оно не только не способствовало (в отличие от холодной войны 1940-1970-х годов) укреплению демократии и развитию социального государства на Западе или процессам деколонизации в Азии и Африке, а наоборот, создало условия для более жесткого наступления на права трудящихся в самых разных частях мира. Да и сами китайские предприниматели, выступая в качестве экспортеров капитала, агрессивно настаивали на отказе от высокой заработной платы, длинных отпусков или гарантий занятости. Именно возможность жесткой и безжалостной эксплуатации трудящихся воспринимается молодой китайской буржуазией в качестве важнейшего условия, которое должна обеспечить страна, рассчитывающая на ее инвестиции.

Еще Маркс отмечал, что рабочие организации и партии, выступая против эксплуатации, становятся силой, способной «уничтожить или смягчить разрушительные для их класса следствия этого закона капиталистического производства»[195]. Но в условиях кризиса ставки резко повышаются. Как заметил Лукач, в такие исторические периоды трудящиеся должны перейти от «тормозящих, ослабляющих, сдерживающих действий» к активным попыткам изменить общество[196]. Но это означает не только необходимость отказаться от привычных, «докризисных» правил поведения, но готовность к жесткой конфронтации. И чем более объективно назрели необходимые меры, тем более серьезно им будут сопротивляться правящие элиты, ибо на этом этапе оказывается уже невозможно изменить положение дел, не затронув их интересов. «Те меры, с помощью которых буржуазия надеется преодолеть мертвую точку кризиса, которые, абстрактно говоря, и сегодня (если отвлечься от вмешательства пролетариата) находятся в ее распоряжении точно так же, как во время прежних кризисов, становятся ареной открытой классовой войны. Насилие становится решающей экономической силой ситуации»[197].

Демонтаж социальных реформ, происходивший на протяжении последних двух десятилетий XX века и первых двух декад века последующего, создал не просто предпосылки для череды всевозможных конфликтов и кризисов, превращая каждое новое решение правящих кругов в источник новых трудностей — всякий раз все более масштабных, — но и породил своего рода глобальную революционную ситуацию.

ГЛАВА 3. КАЛЕЙДОСКОП ПРОБЛЕМ И ВОЗМОЖНОСТЕЙ

Если в конце XX века призывы к радикальным реформам и критика капиталистической глобализации воспринимались как однозначно маргинальный дискурс, то уже в 2010-е годы, после Великой рецессии, подобные рассуждения стали частью мейнстрима. Другое дело, что, описывая симптомы разворачивающегося кризиса, как радикальные критики системы, так и многие представители истеблишмента стремились избегать обсуждения противоречий между трудом и капиталом или анализа социальных процессов, предпочитая переводить внимание на другие проблемы, пусть и очень важные, но рассматриваемые в принципиально иной плоскости.

Таких тем — безусловно, актуальных, но куда менее болезненных в идеологическом и политическом отношении — оказался целый букет. Это и проблема климатического кризиса и вопросы, связанные с внедрением новых технологий, и гипертрофированное развитие финансового капитала, и рост новых социальных потребностей в развитых странах. Все это естественным образом сопровождало эволюцию капиталистической мир-системы на очередной фазе ее истории. Вопрос лишь в том, возможно ли полноценное разрешение этих проблем, которое бы не затрагивало куда более глубоких оснований существующего порядка.

Уже в начале 2000-х годов изменение климата стало восприниматься как главный вызов, с которым в XXI веке сталкивается человечество. Причем подавляющее большинство ученых и политиков поддержали вывод исследователей, которые настаивали на том, что именно массовое использование человечеством углеводородного топлива является основной причиной потепления атмосферы. Правда, в научном сообществе появилось и меньшинство, оспаривавшее этот вывод. Однако климатические изменения так или иначе происходят. И есть все основания относиться к проблеме серьезно. Тем не менее дискуссия о социально назревших преобразованиях, связанных с меняющейся климатической ситуацией, быстро зашла в тупик: обсуждались не социально-экономические реформы, а технологии и научные теории, причем обсуждались они дилетантами, ничего не смыслящими ни в науке, ни в технологиях.