Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 27)
Вполне естественно, что появление роботов и рост производительности промышленного оборудования вызвали очередной всплеск дискуссии о машинах, вытесняющих людей. Дискуссия эта шла с XIX века, то вспыхивая, то затихая в связи с тем, что каждый раз рост экономики снимал вопрос об исчезновении рабочих мест. На сей раз особую тревогу вызывало то, что технологическая модернизация стала затрагивать отрасли, где раньше решающую роль играл именно живой труд, а механизация оставалась минимальной — от банковской сферы до управления складскими помещениями. Беспилотные автомобили и автоматизированные транспортные системы грозили оставить без работы множество специалистов. Размышления о счастливом «мире без труда» или, наоборот, об обществе, пораженном хронической и почти тотальной безработицей, стали снова волновать многочисленных социологов и футурологов в середине 2010-х годов, но ход событий опять продемонстрировал, что реальные процессы развиваются совершенно иначе.
Каждый раз, когда массово внедряются трудосберегающие технологии, это сопровождается не только появлением массы новых специальностей, но и ростом экономики. При капитализме никто не внедряет технологии просто так, чтобы облегчить труд людей или дать им доступ к новым возможностям. Технологии внедряются ради повышения рентабельности, увеличения объемов выпуска продукции и расширения рынка сбыта. Удешевление производства делает товары более доступными, а их производство более массовым. Это растущее производство вновь предъявляет спрос на рабочую силу, но уже с другими квалификациями. В то же время выясняется, что незаменимыми остаются люди, делающие что-то уникальное или индивидуальное (от видеоблогов до изготовления единственных в своем роде ремесленных продуктов). Меняется при таком раскладе и характер управления. Чем более труд индивидуализируется, тем менее продуктивным становится управление, применяющее традиционные методы. Стихийно происходит замена управления как организации — борьбой за лояльность, управлением как контролем. Руководитель превращается в надсмотрщика, в том числе по отношению к людям, занятым творческим трудом. Появляются новые отрасли и виды деятельности. Механизация и автоматизация затрагивают сферу услуг, однако в то же время повышают потребность в ней и соответствующую суммарную занятость.
Исторический опыт показал, что, несмотря на целый букет социальных проблем, порождаемых техническим прогрессом, Маркс и Энгельс все же были в целом правы, видя в развитии производительных сил стимул для социальных преобразований и объективную основу для выдвижения новых, более радикальных требований со стороны трудящихся. Однако каждый раз технологические сдвиги не просто создавали новые формы эксплуатации, контроля и сопротивления, но и меняли характер самого труда, одновременно преобразуя и задачи борьбы за его освобождение.
Как и на раннем этапе индустриальной революции, новые технологии не только обострили социальные противоречия, поставив под удар или даже ликвидировав многие старые профессии, но одновременно создавали и стремительно растущий спрос на новые категории работников, причем спрос, часто опережающий предложение. И так же, как индустриальная революция создала условия для подъема рабочей борьбы, так и новая волна автоматизации и подъема информационных технологий не только породила новые конфликты, но и спровоцировала ситуацию, в которой в борьбу за свои права втягивались профессиональные группы, ранее либо не участвовавшие в серьезных конфликтах, либо и вовсе не существовавшие. Другой вопрос, что эта борьба по большей части принимала совершенно не такие формы, какие были характерны для деятельности и поведения пролетариата в классическую индустриальную эпоху, а потому и методы левых (как и формы профсоюзной организации), сформировавшиеся в те времена, оказывались неадекватны новой реальности.
Проблемы, возникшие на рынке труда многих стран после эпидемии COVID-19, показали, что, по крайней мере в ближайшее время, о вытеснении рабочих роботами, несмотря на все технологические инновации, говорить не приходится. Более того, восстановительный рост после связанного с пандемией падения создал во многих странах ситуацию дефицита рабочей силы. Окончательную точку в дискуссии об «исчезновении труда» поставил кризис, разразившийся на рынке рабочей силы в США после пандемии COVID-19, когда рабочие, воспользовавшись экстренными пакетами социальной помощи, начали массово увольняться. Люди, с одной стороны, ссылались на возникновение новых медицинских рисков, а с другой стороны, требовали повышения заработной платы, которая могла бы конкурировать с выросшим уровнем социальных пособий. Эти события, развернувшиеся в США в конце 2021 года, получили название «Великая отставка» (Great resignation).
Миллионы людей отказывались возвращаться на свои рабочие места, требуя повышения заработной платы. В США так поступило более 4 миллионов человек. Экономист Роберт Райх, работавший министром труда в администрации Билла Клинтона, признавал, что рабочие «не хотят возвращаться на изнурительную скучную плохо оплачиваемую и бессмысленную работу. Они перегорели. Им надоело. С них довольно. Пережив болезни, трудности и риск смерти в течение прошедшего года, они просто не готовы оставить все по-прежнему»[203].
По сути дела, впервые за полвека на рынке труда возникла ситуация, в целом благоприятная для рабочих и способствующая изменению соотношения сил в их пользу. Это стихийно ощущалось трудящимися, но лишь в незначительной мере было осознанно левыми политиками и активистами, остававшимися в плену своих устаревших представлений.
Говоря о возможном будущем и перспективах прогрессивных общественных изменений, британские социологи Ник Срничек и Алекс Вильямс пишут, что, несмотря на политическую слабость левых, технические возможности для реализации их повестки в XXI веке являются в высшей степени благоприятными: «Многие из классических требований левых — меньше работы, больший доступ к различным благам, экономическая демократия, производство социально значимой продукции и освобождение человечества — в материальном плане сейчас легче достижимы, чем когда-либо в истории»[204]. С этим трудно не согласиться. Но насколько сами левые способны сформулировать радикальную повестку и осознать открывающиеся перед ними возможности? Это особенно хорошо видно на примере дискуссии о сокращении рабочей недели, развернувшейся в начале XXI века.
В самом по себе требовании сократить продолжительность рабочего дня нет ничего нового. Как отмечает швейцарский экономист Штефан Либиг, «борьба за рабочее время так же стара, как сам капитализм»[205]. Еще Маркс в «Капитале» писал о том, что в конечном счете всякая экономика сводится к экономике времени. Но именно в XXI веке эта тема вышла на передний план после длительного периода, в течение которого сохранялась более или менее устойчивая система, установившаяся в начале предыдущего столетия, когда в большинстве стран успехом завершилась борьба за восьмичасовой рабочий день, а позднее — за пятидневную рабочую неделю. Именно тогда был сформулирован принцип «8-8-8», равное распределение времени суток между сном, работой и отдыхом.
В XXI веке требование сокращения рабочей недели «слева» обосновывалось ростом производительности труда и общественного богатства. Так влиятельный немецкий профсоюз IG Metall выдвинул требование свести работу к 28 часам в неделю. Зашла речь и о предоставлении трудящимся многомесячных отпусков. Однако не менее важно и то, что реформирование «экономики времени» по факту проводилось самим капиталом, причем весьма практично и эффективно: новые технологии, дистанционная и надомная работа, использование все более индивидуализированного и интеллектуального труда, как и многочисленные прочие нововведения, обеспечили не только гибкость в распределении трудовых задач по часам и дням недели, но и размыли границы между рабочим и свободным временем, сделав его нормативное регулирование во многих случаях бессмысленным. Требование сокращения рабочей недели оставалось, однако, актуальным для традиционной индустриальной и стремительно расширяющейся офисной занятости. Но и тут возникают серьезные вопросы, с удивительной последовательностью игнорируемые левыми.
Главный из них состоит в том, для чего вообще нужно свободное время? Сокращение рабочей недели позволит высвободить время для «общения, семьи и культуры», заявляет швейцарская феминистка Анна Линдмайер[206]. Иными словами — для частной жизни вне общества и производства. Но даже если мы примем такой мещанский взгляд на жизнь, совершенно не очевидно, во-первых, что, получив в свое распоряжение больше свободных часов, люди будут использовать их с большим смыслом, а во-вторых, современное буржуазное общество сводит «общение, семью и культуру» в экономическом плане к потреблению. И именно в этом состоит, как говорили в начале XX века, «гвоздь вопроса».
Экономика времени подчиняется общей логике развития производственных и общественных отношений, складывающихся в данной системе. И несмотря на то, что правящий класс во все времена стремился увеличить эффективность и интенсивность эксплуатации, его интересы никогда не сводились просто к увеличению продолжительности рабочего дня. Более того, рабочее и свободное время в капиталистической рыночной экономике неразрывно связаны между собой.