Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 28)

Если в период классического индустриализма XIX–XX веков политэкономическая функция свободного времени состояла в воспроизводстве рабочей силы, восстановлении у наемных работников способности к труду, то в позднем индустриальном обществе не менее важным вопросом стало потребление. Капитал для своего развития и воспроизводства нуждается в потребителе не менее, чем в работнике. Увеличение свободного времени и оплаченные отпуска для работников позволяли расширять сферу услуг и сформировали условия для развития потребительского общества. При этом значение «экономики времени» для низов и для элиты общества всегда было принципиально разным. Если для трудящихся речь шла о праве на отдых (необходимый, как мы уже видели, и для воспроизводства самой возможности эксплуатации работника), то для элит с древнейших времен свободное время создавало возможность творчества, участия в гражданской жизни и управлении. Иными словами, социальный смысл времени у разных классов был принципиально разным. И в обществе с ограниченными ресурсами именно выделение некоторого количества людей, не обремененных заботой о выживании, создавало возможность для развития науки, культуры, искусств и совершенствования различных общественных практик.

Если под управлением понимать не просто механическое воспроизведение рутинных бюрократических функций, а творческую деятельность, направленную на взаимодействие с другими людьми, то, с одной стороны, именно свобода распоряжаться своим временем здесь становится важнейшим фактором успеха, а с другой стороны, правящие классы, хоть и обладали большим количеством часов для досуга, издревле жили в «гибком» режиме: ведь никто не может четко отделить, являются ли часы, проводимые, например, боссом компании в дорогом ресторане с партнерами по бизнесу, частью его свободного или рабочего времени.

Немецкий социолог Андреас Реквиц отмечает растущий разрыв между двумя типами работников, возникший в начале XXI века на рынке труда. С одной стороны, мы видим представителей новых креативных профессий, создающих уникальные и единственные в своем роде (сингулярные) продукты, которые должны удовлетворить растущую и тщательно стимулируемую в обществе потребность на индивидуализацию потребления (которое само превращается в способ проявить и доказать свою индивидуальность). Это креативный средний класс, обладающий не просто высокой квалификацией, но и определенными личностными характеристиками и возможностями, культурным капиталом и просто связями, позволяющими занимать данную нишу. Использование такого сотрудника предпринимателем не ограничивается его рабочим временем, поскольку и объектом эксплуатации и конкурентным преимуществом на рынке труда становится сама личность работника.

С другой стороны, мы видим «новый низший класс», который не только занят рутинной тяжелой работой, получая за это невысокую зарплату, но и испытывает постоянное культурное давление[207]. Его труд и личность обесцениваются на фоне всеобщей погони за индивидуальными достижениями. Причем часто представители этой группы непосредственно обслуживают ту же самую креативную экономику. «Таким образом, в креативной экономике сосуществуют друг с другом чрезвычайно успешные и престижные профессии с международной привлекательностью, профессиональные группы среднего класса со стандартными условиями труда, а также низкооплачиваемые трудовые отношения, обеспечивающие лишь нестабильную занятость»[208]. Таким образом, невозможность ограничить время труда определенным количеством часов проявляется и в нижней, и в верхней части социально-трудовой иерархии. Одни просто не могут разделить время работы и время, затрачиваемое на саморазвитие, а у других просто нет стабильной работы с нормированным временем.

События 2020–2021 годов, когда из-за эпидемии COVID-19 множество людей было отправлено на надомную или дистанционную работу, привели к серьезному переосмыслению экономического значения свободного и рабочего времени, одновременно возродив ряд практик, характерных для времен средневековой рассеянной мануфактуры, когда каждый ремесленник самостоятельно работал на своем оборудовании, оставаясь одновременно подконтрольным собственнику капитала. Рассеянная мануфактура XXI века воспроизвела отношения, типичные для самых ранних форм буржуазных производственных отношений, но на новом технологическом уровне и в новом масштабе. Превращение фрилансеров в наемных работников (как по факту, так и официально) сочеталось с одновременным распространением работы на дому среди сотрудников крупных компаний. Тенденция эта, наметившаяся еще до пандемии, резко усилилась, после того как по всему миру стали вступать в силу всевозможные ограничения, вызванные попытками сдержать распространение болезни. Экономисты писали о «серьезных сдвигах в предпочтениях работников», причем речь шла не только о готовности и желании работать из дома, но и о стремлении обеспечить себе «формализацию трудовых отношений, что, по сути, означает и большие права и социальные гарантии»[209]. Однако, разумеется, дело не только в «пожеланиях» работников, но и в том, что изменившийся рынок труда поставил их в более сильное положение, давая шанс превратить свои пожелания в требования благодаря новым условиям, когда из-за экономических изменений неожиданно для обеих сторон начало складываться новое соотношение классовых сил. В свою очередь, компании, как отмечает британский экономист Джозеф Чунара, использовали надомный труд, чтобы «увеличить его интенсивность и продолжительность»[210]. Тем самым новые условия производства, создавая как новые возможности для работников, так и новые возможности для их эксплуатации, сами по себе становились также новым пространством классового и политического противостояния.

Как замечает российский социолог Константин Гаазе, новые формы эксплуатации, превращение жилища работника в часть производственного и технологического пространства порождают и новые формы сопротивления. Это протест против «покушения на свободное время, на остатки автономии разнообразия форм жизни»[211]. Проблема отчуждения личности, порождаемого капитализмом, остававшаяся в XX веке, скорее, философской и психологической, становится в XXI веке непосредственно социальной и даже бытовой. Но в то же самое время слияние производственного и личного пространства, хозяйственной и повседневной деятельности, наемного труда и личного быта порождают и потенциальную возможность «захвата» организационно-технологического пространства трудящимися, проецирующими на него свои личные потребности, по-новому ставит в повестку дня вопрос о производственном самоуправлении и хозяйственной демократии.

По словам Гаазе, «пандемия снесла последние перегородки между рабочим и свободным временем, временем досуга и праздности, оставшиеся в наследство от индустриальной эпохи, и уничтожила обеспечивающую эту границу автономию частного пространства»[212]. Такое положение дел создает, с одной стороны, новые возможности для контроля и эксплуатации, заставляя работника, по сути, субсидировать компанию (собственным помещением, электроэнергией, компьютерным оборудованием, программным обеспечением и, главное, временем), а с другой стороны, демонстрирует и то, насколько работник делается самостоятельной и самодостаточной единицей в системе производственной организации. Технически возможной становится горизонтальная координация между работниками и создание ими самостоятельных ассоциаций на основе уже налаженных связей.

Современные технологические условия и растущий уровень образования населения позволяют подорвать управленческую монополию правящих классов, изменить характер общественного разделения труда и в конечном счете сделать буржуазию ненужной для воспроизводства экономики. Но такой подход предполагает не механическое сокращение рабочего дня, а совершенно новое отношение как к рабочему, так и к свободному времени, преодоление разрыва между ними, интеграцию их в единый созидательно-творческий процесс. Время необходимо свободным гражданам не для бесконечно продлеваемого «досуга», заполняемого потреблением, компьютерными играми, просмотром тупых сериалов, пьянством и семейными склоками, а для участия в управлении, в принятии политических, социальных и производственных решений. Иными словами, у рядовых граждан появляется доступ к важнейшим социально значимым видам деятельности, которые ранее были привилегией правящих классов и специализированных элит. И главный вопрос здесь не в распределении часов между трудом и досугом, а в изменении социальной природы, культурно-психологического смысла, характера и содержания самого же труда. Нам нужно не работать меньше, а работать по-другому, преодолевая отчуждение за счет совмещения труда с творчеством. Современные технологии дают нам такую возможность. Но чтобы она стала реальностью, нужна иная политика и прежде всего совершенно иная повестка левых. Повестка, нацеленная не на умеренное перераспределение ресурсов в рамках существующего порядка, а на его структурное изменение.

Кризис неолиберальной экономической модели в сочетании со стремительным ростом значения финансового сектора, появлением новых технологий и потребностью в реорганизации рынка труда вызвали к жизни сразу несколько новаторских проектов, предлагающих обществу ответы если не на все, то, по крайней мере, на многие значимые вопросы. Наиболее популярные и обсуждаемые из них — безусловный базовый доход (ББД) и современная денежная теория (Modern Monetary Theory — MMT). Разумеется, более осторожные приверженцы этих концепций подчеркивают, что ни та ни другая не являются способом решить все проблемы, но именно так их порой воспринимает обыденное сознание. Тем более в обыденном сознании часто не фиксируется то, что эти две концепции не только не дополняют друг друга, но и находятся между собой в очевидном противоречии.