Борис Гречин – Голоса (страница 86)
Разумеется, следовало отвечать «Да», и я, написав это «Да», дальше в одной строке пояcнил, что хотел бы более подробно обсудить устройство домашней часовни при личной встрече.
— А, расправившись с коротким ответом, поспешил проверить беседу лаборатории, — рассказывал Андрей Михайлович. — В ней между делом произошло много нового. Самым главным событием стало вот какое: Гучков, то есть, виноват, Марк, ещё накануне, во вторник, предложил в качестве новой площадки для работы свою комнату в коммуналке! Эту комнату он снимал вместе с приятелем, но приятель недавно съехал, и Марк временно жил один. Хотя, кажется, у Лины были виды к нему переселиться, а Кошт не возражал…
Собственно, выбор-то имелся между, снова, моей дачей и этой одинокой комнатой, хозяин которой честно предупредил, что и сама она невелика, и мест для сиденья в ней недостаёт: тем, кому не хватит двух кроватей да одинокого стула, придётся, пожалуй, довольствоваться «цыганскими», то есть садиться на пол. Иван, однако, уже создал голосование, и в этом голосовании победила комната, правда, с минимальным перевесом.
Я почувствовал тогда укол совести за то, что, увлечённый личными переживаниями, оторвался от коллектива. Разыскав телефон Марка в записной книжке преподавателя, я немедленно позвонил ему и с ходу предложил забрать с моей дачи нужное количество табуретов. «Гучков» с ходу же согласился — и я почти сразу увидел его сообщение в групповой беседе о том, что начало сегодняшней работы сдвигается на половину одиннадцатого утра.
Мы договорились встретиться в Зимнем в девять, чтобы пешком дойти до моего дома, а, возвращаясь, в руках донести до посёлка полдюжины табуретов — по три на человека, не тяжело, — и уже оттуда вызвать такси с большим багажником. Так и вышло — всё это, конечно, проза жизни, и не знаю уж, кому она интересна! До дачи мы добрались без всяких приключений, разве что Кошт, подняв воротник своей кожанки, пару раз пожаловался вполголоса на дрянную погоду.
Приключения, если можно их назвать так, начались на нашем обратном пути. Едва мы успели выйти из дачного посёлка, как на мой телефон поступил вызов с незнакомого номера.
Номер принадлежал родительнице одного из студентов сто сорок второй группы. Имени и отчества я не запомнил, да она и не назвалась по имени-отчеству, а представилась «мамой Влади», словно её «Владя» до сих пор посещал детский сад. Я, отчего-то вспомнив Марину Влади, не сразу понял, что речь идёт о молодом человеке. Господи, ну скажите, как педагог, читающий лекции на потоке, должен вспомнить из тридцати-сорока студентов одного-единственного Владю, да ещё на основе его детского, лепетного имени, и почему все эти мамочки не могут взять в толк такую простую мысль? Тем более что были в том потоке, припоминаю, два Владислава и один Володя.
«Мама Влади», уточнив, точно ли я Андрей Михайлович, с места в карьер заявила, что она очень огорчена, очень! Чем же? А вот чем: я из-за каких-то своих педагогических фантазий, что ей пояснили на кафедре, отдал свои предметы читать молодой аспирантке, девочке с ветром в голове, которая именно по причине своего ветра в голове не может должным образом подготовить будущих бакалавров к экзамену. Её Владя страдает ни за что ни про что! Где же, спрашивается, моя ответственность и мой долг Учителя с большой буквы?
О неистребимая сила мещанства! Кажется, есть люди, вокруг которых будет рушиться мир, бушевать война — а они так и продолжат беспокоиться о себе или о том, чтобы их драгоценный Владя получил нужную оценку! Да и не об этой оценке они волнуются, а вот, требуется им всегда и везде взять, не упустить того, что им уже пообещали, того, что им принадлежит по праву. Отдайте! Моё! А самое пошлое здесь то, что средний мещанин — совсем не абсурдный, не откровенно-карикатурный тип. Смеяться над ним нельзя, потому что и он сам себя воспринимает всерьёз, и другие его поведению тоже не улыбаются. Мещанин всё изучил, про всё знает, прочитал корешки всех книг, и, чтобы получить своё, вполне ловко использует выражения вроде «Учитель с большой буквы», «клятва Гиппократа», «святой долг», «будущие поколения», «вера отцов наших», «бессмертный подвиг» и подобные.
«Анастасия Николаевна — хоть и молодой, но, уверен, очень грамотный педагог», — сухо сказал я в трубку.
«А почему вы в этом так уверены? — возразила мне «мама Влади». — Эта ваша Анастасия Николаевна заваливает их самостоятельными и ничего им не рассказывает! Красиво это с её стороны? И с вашей стороны тоже — поставить вместо себя эту девочку-припевочку?»
«Видите ли — виноват, не знаю, вашего имени-отчества… — я сделал паузу, чтобы собеседница могла их назвать, и, не дождавшись, продолжил: — Видите ли, сударыня, в будущем не только вашему… Владиславу — которому, кстати, сколько: двадцать один, двадцать два? — но и всем выпускникам бакалавриата придётся делать свою работу именно самостоятельно. Если, конечно, вы не будете его до глубокой старости водить за руку…»
«Вы мне хотите сказать, что я плохая мать?!» — взвилась «мама Влади».
«Я? — поразился я. — Я ничего вам не хочу сказать. Я вам не духовник и не игумен, и за вашу душу никакого попечения не несу».
«А за него несёте!» — парировала дамочка. — И что это вы мне хамите тут?»
«Вы так считаете? — уточнил я с иронией. — А моя здравая мысль вам кажется хамством?»
Марк, стоявший неподалёку — мы остановились — и слушавший наш с ней разговор тоже не без иронии — динамик у меня был громким, — вдруг протянул руку к моему телефону.
«Дайте-дайте, вашбродь, не бойтесь… Здравствуйте, женщина, — насмешливо начал он в трубку. — Женщина, а вам… — кто говорит, спрашиваете? Да вот, однокурсник вашего Влади. Я, кажется, даже представляю эту бледную личность… Женщина, а вы его не с ложечки кормите? Не «Агушей»? А вы, извините за вопрос, когда он девочку захочет, будете рядом стоять и помогать советами? Девочки-то у Влади, небось, нет? Хотите, расскажу, почему? Вот ты, блин! — вдруг искренне огорчился он. — Трубку повесила!»
Мы рассмеялись.
«Вам за эту дурную бабу не намылят холку?» — с беспокойством уточнил Кошт.
«Не думаю, — отозвался я. — Хотя кто ж знает! Семь бед — один ответ».
«А хорошо, что у нас в группе нет таких невзрачных типов, верно?»
«Само собой! — согласился я. — Я и в прошлом году уже разглядел, что вы зубастые».
«Да! — подтвердил Марк. — Вы нам как куратор пришлись просто в масть».
«Боюсь, правда, — продолжал я, — что пара человек в вашей группе вам всё-таки кажется невзрачными, Марта, например…»
«Да нет! — не согласился он. — В этой девочке — уйма всего, и она какая угодно, но не бесхребетная. И очень жалко, что…»
Фразы он не закончил.
«Что жалко?» — спросил я слегка пересохшими губами — и заставил себя повернуть голову в его сторону, посмотреть на него.
«Да так, ерунда! — вдруг смутился он под моим взглядом (до того я ни разу не видел, чтобы Марк смущался). — Показалось — и вообще не моего ума дело…»
Я не набрался духу спросить, что именно ему показалось — да и никуда бы не завёл этот разговор, если уж сам он его бросил.
— Мы прошли по берёзовой роще ещё немного, — вспоминал Могилёв, — и мой телефон зазвонил снова! Опять незнакомый номер.
«Здравствуйте! Вы — Андрей Михайлович?» — поприветствовал меня мужской голос в трубке.
«Я, — подтвердил ваш покорный. — С кем имею честь? Вы тоже, извините, родственник одного из моих студентов?»
«Не студентов, а вашей аспирантки, — сообщил мне молодой мужчина. — И не совсем родственник, а так…»
«Вы — Антон? — вдруг догадался я. — Молодой человек Насти», — шепнул я своему студенту.
«Вы и имя моё знаете? — поразился Антон. — Да уж… А я хотел спросить: у вас на кафедре так принято — делать студенток и аспиранток объектами домогательств?»
Я грешным делом чуть не рассмеялся, потому что, если учитывать поведение моего прямого начальника, ответ «да» не был бы такой уж неправдой. Вовремя прикусил язык. И зачем-то включил телефон на громкую связь, хотя, кажется, голос в трубке и так было слышно. Антон как раз начинал говорить что-то откровенно хамское:
«Дядя, ты там, случаем, не с ума сошёл? Седина в бороду — бес в ребро, да? Ты зачем девчонке присел на уши?»
(««Девчонке», — подумал я с грустью. — Уж девушке двадцать пять лет, а она всё для него «девчонка»! И до конца жизни ей останется. Или я слишком плохо о нём думаю?»)
«Сидел бы ты ровно на жопе и не тянул кое к кому загребущих ручек! — развивал свою мысль Антон, причём без гнева, а с такой, знаете, абсолютно ницшеанской уверенностью в своём превосходстве по всем статьям. — А то, знаешь, можно ведь и получить по своим граблям! Ты что, думаешь, если ты кандидат наук, так тебе уже лицензию дали на всех симпатичных тёлочек в радиусе километра? Я тебя огорчу: это не так, дядя! Сюрприз, да? И крепостное право тоже отменили: опаньки, неожиданность, прикинь?»
(«Зачем он звонит, чего добивается? — думал я. — Как отвечать? С вежливой иронией? Так ведь не поймёт, посчитает слабостью. В том же стиле? Пожалуй — но как неприятно, однако! Надо ведь ещё припомнить все эти слова из моего советского дворового детства. И как глупо…»)
Меня, однако, опять выручил Марк. Он без всяких слов властно протянул руку за моим телефоном, почти вынул его из моей ладони. И объявил невидимому собеседнику: