Борис Гречин – Голоса (страница 88)
«Бедная, милая, — произнёс я, глядя на неё, будто думая вслух, но отчётливо. — Ты всё же пошла по стопам «Вечной Сонечки», как этому ни сопротивлялась».
Не уверен, что кто-либо обратил внимание на мои слова, потому что Ада, к нашему общему изумлению, подошла к Марте, взяла ту за руку, усадила вновь и, сев рядом — ей освободили табурет, — принялась что-то шептать на ухо, поглаживая руку. Это было так удивительно, так неожиданно именно от неё, так… по-женски! Ну, или по-мужски, не могу судить…
«Никакого большого хаоса не будет, — прокомментировал Марк, хмурясь. — Будет, как его, цирк с конями. Кончится, скорей всего, пшиком: побузят и разбегутся. Бугра, когда пойдёт такая музыка, наверное, турнут. Ну, царя, само собой, тоже — хотя тут как повезёт…»
«… А нам всем на защите устроят знатный гевалт, — закончил Герш. — Значит, судьба!»
Ада отвлеклась от Марты и быстро провела ладонями по лицу жестом умывающегося человека, будто стремясь вытереть покрасневшие глаза.
«Никакой судьбы, — ответила она сухим голосом. — Человек сам кузнец своего счастья и несчастья, простите за лозунг. Если сейчас Андрей Михайлович скажет, что он против, то я всё отменю».
«Господь с вами! — отозвался я, разведя руками. — Я не скажу. Не такие уж плохие условия вы ему предложили, и, знаете, пришло время моим коллегам хотя бы немного учиться разговаривать со студентами и слышать студентов. «Гевалт» в ваш адрес меня, правда, беспокоит, вы его не заслужили…»
«А вы, государь, не заслужили из-за нашего активизма рисковать своей карьерой», — пробормотал Алёша.
«Да, — негромко согласилась Марта. — И испытывать боли в сердце…»
Я нечаянно посмотрел на Ивана: тот переводил взгляд с одного на другую и будто о чём-то думал, что-то соображал…
— Тут снова, как на грех, зазвонил мой телефон, будь он совсем неладен!
«Дайте его мне, — почти прорычал Кошт. — Кто б там ни был, я его предупрежу, что ноги ему вырву и в зад засуну».
Я, однако, отказался от этого заманчивого предложения, а взял трубку сам, при этом нажав кнопку громкой связи.
Звонила Суворина, которая, не дав мне и слова сказать, начала настойчиво, приказным тоном:
«Андрей Михайлович, напоминаю вам, что жду вашего отчёта о деятельности группы завтра после обеда!»
«Помню», — немногословно подтвердил я.
«Очень рада, что помните! Заодно и на приказе распишетесь: о том, что ознакомлены…»
«Что ещё за приказ?» — озадачился я. Но «временная начальница» уже положила трубку.
«Вашбродь! — весело окликнул меня Марк, когда я закончил этот звонок. — А давайте я завтра на факультете устрою микродиверсию? И будет им не до ваших отчётов!»
«Как это — микродиверсию?» — не понял я.
«Ну — дрожжи в туалет спущу! — охотно пояснил Марк. — Или масло разолью в коридоре. Или замочную скважину залеплю «холодной сваркой». А это, считайте, всё: замóк накроется медным женским тазом! Дверь сутки будут менять, не меньше».
«Нет-нет! — поразился я. — Господь с вами! Ничего такого, честное слово, не нужно. Правильно про вас предсказал Сергей Карлович: ещё шаг, и вы окна станете бить!»
«Может, и станем, — холодно подтвердила Ада. — Меня больше беспокоит этот самый приказ, который вас просят подписать. Как вы думаете: на выговор? Они пошли на вас в атаку?»
Я невесело усмехнулся:
«Ну, уж едва ли на премию…»
Ада меж тем, не тратя лишних слов, подошла к единственному окну и набирала чей-то номер. Оказалось, Настин. Вот староста группы уже разговаривала с моей аспиранткой — использую слово за неимением лучшего, ставлю рядом с ним мысленный знак вопроса — и вежливо просила её зайти на кафедру, а то в деканат, и по возможности разузнать: что за приказ издан Ангелиной Марковной по мою душу? Настя пообещала всё выяснить в скором времени.
Альфред, который всё это время молчал, откашлялся и заявил:
«У меня есть идея! Но прежде чем её озвучить, я бы отлучился… А где здесь, извините, э-э-э, места общего пользования?»
«В конце коридора направо», — коротко пояснил Марк.
Мы не успели проводить выходящего Альфреда взглядом, как телефон старосты группы сигнализировал о новом сообщении.
«Анастасия Николаевна прислала фото, — пояснила Ада. Близоруко щурясь, она попробовала увеличить фотографию на экране, и, справившись с этим, воскликнула совсем не женственно:
«Мать — вашу — за — ногу!»
Без долгих слов она протянула мне свой телефон. На фотографии распоряжения, которое было размещено прямо на доске объявлений, рядом с расписанием занятий — невиданный, можно сказать, случай, — я прочитал, что мне действительно объявлен выговор: за грубое пренебрежение профессиональной этикой при работе с аспирантами Кафедры отечественной истории. Учитывая, что аспирантка на кафедре в тот момент числилась ровно одна, несложно было догадаться, при работе с кем именно я пренебрёг профессиональной этикой.
«Ада была совершенно права, — грустно подтвердил я всем, возвращая девушке телефон. — На меня пошли в атаку. Ещё два снаряда — и «уноси готовенького», как пел об этом мой тёзка, Андрей Александрович Миронов».
— Тут, — рассказывал историк, — заговорили едва ли не все, вразнобой, и в этом галдении прошли несколько минут. Девушки требовали от старосты прочитать им полный текст приказа, если можно — вслух, а выслушав, возмущались: что себе позволяет эта старая грымза! Тщетно я взывал к ним о том, что мою пожилую коллегу не следует называть старой грымзой! Меня, кажется, и вовсе никто не слушал. Я превратился в нечто вроде полкового знамени, которое, конечно, берегут, защищают, но с которым никому не приходит в голову разговаривать. Впрочем, так почти всегда и бывает едва ли не с любым монархом. Мужскую часть больше интересовала возможность микродиверсии, а Марк с увлечением расписывал её варианты. Иван, единственный, кажется, прохладно заметил, что все эти планы — мальчишество, подростковые игры, мелкое хулиганство: чего мы, в самом деле, добьёмся, закупорив замочную скважину у кафедральной двери, да хоть у всех аудиторий на факультете? Только хуже сделаем. Ада объявила, что если до этого мига ещё сомневалась, то теперь решилась окончательно: по истечении срока ультиматума и при отсутствии ответа от Бугорина новая «акция» обязательно состоится! А право определить формат «акции» она оставляет за собой. Кто именно примет участие в демонстрации, девушка пока знала не очень отчётливо, но я почти не сомневался, что с её политической харизмой она наберёт участников за пять минут. Да вот, она уже, на моих глазах, вербовала новых «активистов» — прямо из членов лаборатории! Кто-то, смеясь, отнекивался, а Лина, например, заявила, что, конечно, присоединится. Марк, понятно, тоже не отказывался, да и Тэда идея как будто забавляла…
Как, любопытно, Владимир Викторович должен выполнить условия ультиматума при согласии хотя бы на «требование-минимум»? Дать некие гарантии своего благонравного поведения на будущее? Письменные, чего доброго? И что, интересно знать, наш «Керенский» хотел, чтобы завкафедрой написал в своей расписке? Все эти разумные, взрослые и скучные вопросы я, правда, даже и не пробовал задать: куда мне было справиться со стихией! А стихия бунта, даже вот такого, миниатюрного, крошечного, — именно стихия, доложу вам! Человек, несомый этой волной, себе не принадлежит, и много-много если сумеет устоять на своей доске для сёрфинга.
Алёша ответил на звонок и, коротко с кем-то поговорив, вышел из комнаты. И то: его сердце клирика наверняка страдало от стремительной потери нашим собранием всей и всяческой благолепности.
Вернувшийся из «места общего пользования» Штейнбреннер, раскрыв рот, всё пытался что-то сказать, но его, похоже, подготовленное и обдуманное высказывание никто и не собирался слушать. Какое там! Куда же интересней мозговать о способах диверсии или о готовящейся забастовке, виноват, «акции»! (Тэд, развеселившись, предлагал своей сестре всё новые варианты протеста: например, нарисовать на стене перед дверью ректората большой фаллос, а ниже оставить скорбно-жалостливую надпись в дореформенной орфографии, нечто вроде: «Сей дѣтородный членъ господинъ Бугоринъ покладаетъ на чувства воспитанниковъ».) Диверсанты несчастные, петруши недоверховенские, попы гапоны… Эх! А говорят, что изучение истории хоть на грамм прибавляет человеку ума! Куда там…
Винить, однако, следовало только себя. Ада предлагала всё остановить несколько минут назад — а я постеснялся, и, спрашивается, почему? Потому, наверное, что считал, будто их протест примет более благообразные формы. Как наивно с моей стороны…
Марта, приблизившись ко мне в общей суматохе, шепнула:
«Неужели ничего нельзя сделать?»
Мы отошли к окну, за которым серело весеннее дождеватое небо. Я развёл руками, сокрушаясь:
«Да что здесь можно сделать! Вы же видите, какие они неуправляемые…»
«И времени — только два дня, даже меньше, — продолжала девушка, грустно кивнув. — Надо было мне тогда, год назад, соглашаться и молчать…»
«Нет, нет, ни в коем случае!» — воскликнул я немного темпераментней, чем хотел. Марта поблагодарила меня слабой улыбкой.
«Скажите, — предложила она, — а если я напишу письмо… например, Президенту?»
Я тоже улыбнулся: что ж, это было очень по-православному, по-русски: в беде прибегать к самому царю, to our gracious Sovereign[116], как восклицает Катерина Ивановна Мармеладова в переводе, кажется, Констанс Гарнетт.