Борис Гречин – Голоса (страница 85)

На улице уже стемнело, и выпавший ранее град успел растаять. В саду Андрея Михайловича, невидимый, пел чуть припоздившийся — начало лета — соловей. Мы без слов переглянулись и негромко рассмеялись.

Молитва об Алексее Николаевиче Толстом

Господи, прости Алексея Николаевича Толстого,

написавшего лживую пьесу

о моём царственном зяте.

Дай ему возможность

закончить своё хождение по мукам:

верю, что он уже осознал страшную силу неправдивых слов.

Прости нас всех,

когда мы пишем слова,

за которыми нет правды.

Правда есть красота, и красота есть правда.

Пусть нашу жизнь озарит их свет!

Ты — источник всей красоты и всей правды!

Надели нас мудростью, чтобы видеть Твою красоту,

и мужеством, чтобы слышать Твою правду.

Пусть наш путь к Тебе будет коротким и простым,

как слова этой молитвы.

Аминь.

Глава 7

Моё новое посещение Андрея Михайловича началось с работы над текстом: накануне я отправил ему наброски нескольких глав романа, который вы сейчас читаете, а, уже придя, вручил их в бумажном виде. Черновик был в несколько раз меньше итоговой версии, и всё же стопка бумаги, толщиной в средний диплом, вызвала его улыбку.

— Поглядите, ваши «Голоса» ещё окажутся толще нашего сборника, — заметил он, проглядывая черновик. — Не думайте, это не критика: ни в малейшей мере не хочу остудить ваш энтузиазм!

— А… стиль изложения вас устраивает? И — содержание? — решил я уточнить.

— Стиль — вещь неприкосновенная, как бы отпечаток человека, и в него я вторгаться не могу, — ответил Могилёв. — Мы ведь тогда увидели множественные судьбы столетней давности через цветные стёкла своих собственных умов, ну, а вы видите нашу историю через такое же цветное стекло своей личности. Это множественное преломление мыслей и событий человеческой субъективностью и называется жизнью, из него и состоит культура. Что до содержания — я был бы более лаконичен и, если бы писал о себе сам, точно не уделял бы такого внимания событиям моей биографии. Они на фоне русской революции просто ничтожны…

— Вот и замечательно, что вы не пишете эту историю сами! — возразил я. — Они наполняют текст энергией. Даже скажу, что они как раз и будут интересны читателю в первую очередь. Они — та наживка, облизнувшись на которую, читатель заодно и заглотит…

— … Некоторый объём историософии?

— Если хотите.

— Конечно, хочу, — отозвался собеседник с юмором. — Какой историк этого не хочет! Да, понимаю: в конце концов, именно детективно-любовный элемент «Братьев Карамазовых» заставлял читателей проглатывать сопутствующую философско-религиозную часть. Но мне любопытно: наш разговор, который происходит прямо сейчас, тоже войдёт в текст вашего романа?

— Обязательно, — подтвердил я.

— И… не боитесь вы обнажать перед читателем вашу внутреннюю кухню, так откровенно признаваясь, что занимательность вам нужна с сугубо просветительской целью? Он ведь ещё, пожалуй, обидится…

Я хмыкнул:

— Ну, не каждый читатель доберётся до седьмой главы! Я делю книгу на главы: один вечер с вами — одна глава… Затем, это не совсем правда. Невозможно читать большой текст, находясь умом в области чистой мысли: нужно чередовать с юмором, борьбой, интригой. Они тоже — цвета в палитре нашей жизни.

— Согласен! — признался собеседник. — Более яркие… и, пожалуй, более грубые.

— Да, — подтвердил я. — Но с точки зрения их грубой яркости я не могу соперничать с некоторыми современными русскими авторами, которые, к примеру, не стесняются описывать половой акт человека с машиной во всех подробностях. И даже не пытаюсь!

— Я бесконечно этому рад! — рассмеялся Андрей Михайлович. — Если бы вы промышляли такими вещами, я бы вас и на порог не пустил… И, коль скоро я могу быть отчасти спокоен за то, что и как вы пишете, не перейти ли нам к утру шестнадцатого апреля? Так вышло, что всю ту среду у нашей лаборатории так и не дошли руки до её прямого предназначения и дела, хотя намерения были. Но я забегаю вперёд….

— В тот день, — начал рассказ историк, — я встал рано, да и накануне поздно заснул: не спалось! Встал рано — и, не проверяя сообщений от студентов в соцсети, сел за письмо Насте. Писал я на английском: использовать родной язык мне было как-то особенно неловко, а английское you хотя бы позволяло обойти проблему выбора между «вы» и «ты». Погода подыспортилась, небо затянуло; кажется, и дождик накрапывал, но всё это не могло победить моего весенне-радостного настроения! Правда, и беспокойства, конечно. Как дальше общаться с этой девушкой? Что именно случилось вчера? Вот… извольте! — Андрей Михайлович протянул мне телефон с текстом на экране. — Нашёл своё то давнишнее письмо!

С экрана его телефона я прочитал:

Dear Nastya,

I am at a loss how to start this letter, or whether I shall write it at all, or whether this «Dear Nastya» doesn» t sound too familiar.

Something important has happened yesterday; something that I wish would have its development. Is it not too selfish of me to wish such things?

I admire everything about you, Nastya-a simple thing to say to a beautiful young woman. It is more than just this feeling of attraction, though, which drives me to write this letter. Your recitation of Keats» s poem struck a deeply hidden chord within me that I believed would never sound again. For a moment, it made me believe that our future together is not wholly improbable.

Shall I reject this hope? I am very close to rejecting it when remembering your short message which said that you will never be mine, and so on.

I want to respect your freedom; I want you to be happy for the length of your life; I don» t wish you to do something you would regret later on-and this is exactly why I am stopping short before saying to you the tenderest words I can say. I believe the choice should be yours.

Please ignore this letter if you already feel uneasy when remembering yesterday» s walk to your home. I promise never to return to this subject if this is how things are.

— Подписался я, как вы заметили, инициалами имени и фамилии, — продолжал Могилёв после того, как я вернул ему телефон. — Подпись в виде фамилии мне показалась слишком холодной, а имя — чрезмерно близким, назойливо-фамильярным, словно пьяный попутчик в трамвае, который начинает травить вам анекдоты. Кто знает: вдруг она и вправду уже успела пожалеть о своём коротком объятии у подъезда её дома? И ведь часть моего ума прекрасно понимала, что вовсе это не так! Но вы же знаете, наверное, и сами, что иногда части ума, более всего нам нужные, полностью парализуются… А как разговаривать с ней теперь, даже как к ней обращаться, на «ты» или на «вы», я и тем более ума не мог приложить!

Меж тем, отсылая это письмо, я едва ли не в ту же самую минуту получил другое — от Алёши. Открывая его, я немного поёжился: вы вероятно, понимаете, почему? Но Алёшино письмо было совсем не о том, о чём, я боялся, могло бы быть. Извольте, вот и оно!

Государь, извините за просьбу, которая на фоне всего прочего может казаться маловажной, да так оно и есть — маловажная. Я был рукоположен, а служить не могу: негде. В Вашем доме, в котором мы были в воскресенье, на втором этаже можно обустроить домóвую часовню. (Словом «церковь» это назвать нельзя: престола ведь нет! И алтаря. И обустроить его в короткий срок невозможно, и догматические проблемы такого обустройства…) Да, это крайне нескромно с моей стороны — писать это всё, осознаю прекрасно. Но, Господи, к кому же мне ещё обращаться! И — ведь Страстная неделя!

Если Вы скажете «да», я сделаю сегодня объявление о завтрашних службах Великого четверга. Большого числа посетителей не жду, да и, откровенно говоря, готов к тому, что вовсе никто не придёт, и буду служить в пустом храме. (Часовне, исправляю сам себя.) Так и не решил о причастии. Нет лжицы, нет потира, нет дискоса; опять же, и престола нет, но для меня и это не главное. Очень мысль о совершении евхаристии дерзновенна с моей стороны? Поймите: кого же мне ещё спросить? Хоть полное право Вы имеете мне не отвечать: у Вас и своих забот хоть отбавляй… Уже задаю такие вопросы, а до сих пор не знаю Вашего ответа. Конечно, «Нет» я тоже приму со смирением. Едва ли не с облегчением! Облегчение вроде того, когда, знаете, влюбишься в девочку, начнёшь строить разные планы о жизни с ней, и вдруг получаешь отчётливый ответ: она не твоя! Вот и ладно, а то проблем не оберёшься… Простите за такое сравнение: никакого иного не пришло на ум. Извините за то, что моё письмо звучит очень по-юношески. Может быть, нарочно сейчас пишу по-юношески: чтобы у Вас не рождалось ложной мысли о моей «не по годам умудрённости».

— Вот! — улыбнулся Могилёв, когда я поднял глаза от телефонного экрана. — Один-единственный намёк он себе, как видите, позволил, верней, не намёк, а так, нечаянно высказалось… О, как я его понимал! Ведь и я бы, получи я от Насти окончательное «Нет», тоже испытал облегчение, но и опустошение, а чувство полноты жизни стóит, знаете, любой тяжести, про облегчение же мы говорим, только чтобы себя утешить… Да, знаю, не аскетические мысли! Но ведь и я не аскет! Что же до событий семилетней давности — относительно сегодняшнего дня то есть, — в их начале я, пожалуй, и был им, точней, был «аскетом поневоле». Но, как вы видите, всё поменялось к середине апреля… Тем жальче было Алёшу!