Борис Давыдов – Манящая корона – 2 (страница 3)

Только после этого он потянул шнур звонка и велел звать бывшего начальника стражи.

– …Итак? – наконец произнёс граф, снова поворачиваясь к Монку.

Расценив это как разрешение говорить, толстяк снова облизнул губы и начал свой рассказ.

Стараясь не сбиваться на второстепенные детали (он знал, что господин этого не любит), Монк поведал, как они добрались до трактира – ближайшего к речке, за которой и начинался просёлок до той самой деревушки, куда их направил граф. На всякий случай уточнил, что это было заведение третьей гильдии, чтобы господин, упаси боги, не решил, будто его денежки швыряли на ветер!

– Так вот, ваше сиятельство, в этом самом трактире и были люди из той деревни. Мало того – тамошний староста, который заодно управитель барона Кейла, тоже был! То есть, я это узнал, конечно, чуть позже, ведь спешил выполнить приказ! Через самое малое время, только перекусили – снова в дорогу. Хоть все отговаривали в один голос: останьтесь, переждите, гроза, мол, собирается… И впрямь, ваше сиятельство, небо было – что твои чернила! И молнии…

Хольг чуть заметно поморщился, и бывший сотник заторопился с объяснениями:

– Это я к тому, ваше сиятельство, что нам пришлось от речки вернуться, в трактир–то… Добрались до неё – а она–то разлилась, бурлит! Ливень в горах начался, ну и… – Монк сокрушённо развёл руками, всем своим видом говоря: со стихией не поспоришь. – Тут ещё и полило, как из ведра, молнии совсем рядом… Боги свидетели, не перейти было речку! Сунулись бы – утопли бы за милую душу! И приказ вашего сиятельства остался бы невыполненным… Пришлось возвращаться в трактир. Думаю: не навечно же эта гроза! Утихнет, вода спадёт – переберёмся… А там, покуда сидели, разговорились с людьми. И оказалось, что они очень даже хорошо знают Гумара! То есть, господина Гумара… – торопливо поправился Монк, усилием воли сдержав вспышку ярости. – Особенно тот, который их староста, баронов управитель…

Граф с неподдельным интересом подался вперёд:

– Так, так… И что же они рассказали о нём?

Бывший сотник, понизив голос, с явным испугом, к которому, однако, примешивалось злорадное торжество, ответил:

– Ваше сиятельство… Предостережение ваше помню… Клянусь всеми святыми… – и Монк торопливо осенил себя крестным знамением. – Повторю лишь то, что от старосты–управителя услышал. Слово в слово. Буковки не добавлю от себя! Человек он уже немолодой, почтенный, видно было, что все его уважают… Да и зачем ему лгать, с какой стати?! Итак…

Монк начал свой рассказ. Он вышел не очень долгим, но эмоциональным. Граф слушал молча, не перебивая, только губы его плотно сжались, а брови сдвинулись, образовав складку над переносицей. Глаза стали холодными, колючими.

– …А что на похоронах–то творилось – вообще жуть! – скорбно вздохнув, перешёл к заключению бывший начальник стражи. – Управитель говорит, прыгнул в могилу, прямо на гроб, и завыл диким голосом: «Сынок, очнись, прошу! Открой глаза, встань! Прости меня, дурака!» Еле вытащили его оттуда, отбивался, как безумный зверь. Мужики – и те плакали от этого зрелища, не могли сдержаться, а бабы, те вообще ревели в голос… Пил три дня по–чёрному, а потом взял расчёт у своего барона. Мол, не может оставаться там, где всё ему о сыне напоминает. Пойдёт, куда глаза глядят, искать новую службу. Вот так, выходит, он к нам в столицу и попал… господин Гумар–то… – не удержался от последнего ехидного уточнения Монк.

Наступила тишина. Граф молча смотрел куда–то вдаль.

– Что же, благодарю вас, – чуть дрогнувшим голосом сказал он наконец. – Вы исполнили поручение, я сдержу своё слово. Можете считать, что свидетельство о разводе уже в вашем кармане… Да, кстати, надеюсь, вам не надо объяснять, чтобы вы держали язык за зубами? Вашему напарнику передайте то же самое и постарайтесь, чтобы до него дошло. Ступайте!

Монк, на душе которого всё пело, почтительно поклонился и попятился к двери.

Судьба снова повернулась к нему лицом. Теперь граф ни за что не назначит этого наглого выскочку наставником своего сына и наследника! А там… Кто знает, может, сменит гнев на милость, вернёт его, Монка, на прежнюю должность.

Но главное – он теперь свободен! Их брак с Вейлой призна́ют недействительным.

В провинции Коунт, раскинувшейся на самом юге Империи, жизнь всегда текла неторопливо, а уж в самый разгар летней жары – особенно. Тамошние обыватели своим примером опровергали застарелое предубеждение, будто любые южане горячие по натуре, пылкие и легковозбудимые. Торопиться и давать волю эмоциям в Коунте было не принято, считалось чуть ли не дурным тоном: во–первых, это вредно для здоровья, тем более в жару, во–вторых, известно же, что всё происходит только по воле богов–хранителей. К чему спешка и нервозность, раз всё равно будет так, как богам угодно! Только невоспитанность свою покажешь, людей насмешишь… Хвала тем же богам, в Коунте нормальные люди живут, не то что на севере Империи, особенно в столице – вот уж где гнездо всяких безобразий и пороков!

Да, коунтцы свои обычаи и традиции берегли ревностно, категорически отвергая все «новомодные штучки», приходящие с «развратного севера». Своё было эталоном, образцом для подражания, чужое – ненужным или даже вредным. Сама мысль, что какой–то чужак может быть равен коунтцу, казалась им чудовищной ересью. Кое–как, скрепя сердце, они ещё были согласны признать, что ближайшие соседи – жители провинции Корашан – в чём–то похожи на них. Просто потому, что две самые крупные провинции Империи, вместе взятые, являлись силой, с которой приходилось считаться!

Это был ЮГ. Тот самый Юг, богатый и процветающий, сохранивший свой пышный блеск даже после страшного урона, нанесённого Смутой. Щедро одарённый природой, залитый благодатным жарким солнцем, которому люто завидовал алчный и ограниченный Север – холодный и бедный. А то, что Север именно алчный, бедный и завистливый, для любого коренного коунтца было такой же непреложной истиной, как то, что за ночью приходит утро, а за летом – осень.

Разумеется, настоящими южанами коунтцы считали только себя самих. Соседей–корашанцев, по их мнению (которое приходилось тщательно скрывать, дабы не нанести урона общему делу), южанами можно было называть только с оговоркой. Во всяком случае, в уме, благочестии и верности традициям Юга с коунтцами им было не сравниться! Ну а провинцию Даурр, занимающую промежуточное положение между Югом и Севером, они не согласились бы принять в своё общество ни за какие деньги. За ней намертво закрепилось пренебрежительное название «Приграничье».

Наместник Коунта граф Леман в полной мере следовал местным традициям, имеющим силу закона. Иными словами, был неторопливым, вёл себя степенно, а если гневался, то не терял лица. И не только потому, что обязан был подавать пример всем своим подданным, но и из–за чудовищной, нездоровой полноты. Граф заплыл жиром – и в прямом, и в переносном смысле. Потому что аппетит у него тоже был чудовищным.

Коунтцы взирали на своего господина и повелителя со смешанным чувством. С одной стороны, они его побаивались, поскольку Леман бывал крут на расправу. Особенно когда желудок бунтовал, отказываясь переваривать очередную порцию, которой можно было бы насытить трёх здоровенных лесорубов или пахарей после целого дня тяжёлой работы. В эти минуты попадаться графу на глаза было опасно: страдая от колик, он мог присудить к порке и правого, и виноватого. А иной раз и отправить на виселицу… С другой стороны, в минуты хорошего расположения духа он бывал щедрым и весёлым, мог и наградить, и облагодетельствовать. А главное – он был своим. Южанином до мозга костей. И многие коунтцы в глубине души вздыхали: ах, если бы граф Леман сел на Трон Правителей… Какая хорошая жизнь бы наступила!

Получив письмо из канцелярии Правителя, извещавшее о грядущем заседании Тайного Совета, граф сначала испытал немалое удивление, потом его охватило раздражение, сменившееся подозрительностью и даже некоторым испугом. По какой причине этому недоразумению и пародии на мужчину, восседающему на Троне Правителей, вдруг понадобилось снова созывать высших сановников Империи в Кольруд? Неужели получены достоверные сведения, что эсаны готовятся к войне? Едва ли, уж ему–то, Леману, об этом стало бы сразу известно! Хвала богам, его люди в Эсане не дремлют…

Или это ловушка? Может, Ригун настолько оскорбился, услышав его язвительные слова: «Конечно, если Правителю угодно, он может считать себя главной особой в Империи…», что решил отомстить, даже рискуя вызвать новую Смуту? В конце концов, это ничтожество – внук Норманна, может, взыграла кровь деда… Конечно, вероятность крайне мала, но и её сбрасывать со счетов не стоит. Бережёного, как известно, и боги берегут.

А может быть, Ригун надеется уговорить Совет дать согласие на назначение Хольга, этого презренного выскочки и книжного червя, Наместником Империи? Напрасные надежды. Безмозглая чернь может хоть глотки сорвать, истошно вопя на дворцовой площади: «Хотим Наместника Хольга!!!» – члены Совета никогда на это не согласятся. Даже северяне выступят с ним, Леманом, и его партией в одном строю, слишком уж сильно они ненавидят Хольга. Правитель ничтожен и глуп, но не настолько же, чтобы не понимать самых элементарных вещей! Тем более – не глуп Хольг, как ни печально, это факт. Уж граф–то прекрасно понимает, что больше половины голосов ему ни за что не набрать!