Борис Давыдов – Манящая корона – 2 (страница 2)
– Они глухонемые! – успокоил его Зеер. – А за моего управляющего, который объяснялся с ними на языке жестов, я спокоен. Он был предан мне, как собака. Такой не будет трепать языком.
– Как понять: «был»? – недоумённо поднял брови Шруберт.
– Несчастный случай на охоте, – усмехнулся Зеер. – Обычное дело… Никто ничего не заподозрит.
– Похвально и разумно! – ещё раз одобрил Шруберт.
Барон Гермах с нескрываемым удовольствием, хоть и с некоторой опаской, принял на руки ребёнка. Его грубоватое, обветренное лицо расплылось в улыбке:
– Доченька… Какая же она крохотная, какая лёгкая!
– Так девочка–то ещё совсем маленькая! – с заметной снисходительностью, мол, что с этих бестолковых мужиков возьмёшь, тут же влезла Эйрис, неописуемо гордая своим званием «няньки дочери его милости». – Вырастет, всему своё время! Помяните моё слово: как заневестится, писаной красавицей будет! Жаль, что не увижу этого…
– Ну–ну, не говори чепухи! – укоризненно покачал головой отец Дик. – Ты не так уж и стара… Ещё и её первенца понянчишь!
– Ваши бы слова, святой отец, да богам–хранителям в уши! – заулыбалась польщённая Эйрис. – Это моё самое заветное желание!
– Вот я и помолюсь, чтобы оно сбылось, – заверил священник, пребывавший в прекрасном настроении после простого, но сытного обеда, которому он отдал обильную дань. Впрочем, отец Дик всегда любил поесть, что не мешало ему произносить красноречивые проповеди о смертных грехах, к числу которых относилось и чревоугодие. Гермах же едва притронулся к яствам, что изрядно озадачило и огорчило священника. Но выяснять причину столь странного и несвойственного барону поведения он не решился.
Теперь они сидели в беседке недалеко от парадного входа. Барон осторожно, ласково, хоть и неумело, укачивал ребёнка, вполголоса напевая песенку. Священник украдкой наблюдал за этим зрелищем, пряча умилённую улыбку и делая вид, что разглядывает аккуратно подстриженную лужайку, цветочные клумбы, над которыми с надсадным жужжанием вились пчёлы, и фруктовые деревья, обильно обвешанные созревающими плодами… Всё содержалось в образцовом порядке, приятном глазу. «Благодать Божья!» – невольно подумал отец Дик.
Малышка, завернутая в белоснежную кружевную пелёнку, вдруг заворочалась, закряхтела, страдальчески сморщив лобик. Гермах испуганно встрепенулся:
– Эйрис! Эйрис, что это с ней?! Она не заболела?!
– Ох, горе–то какое! – с притворным испугом захлопотала нянька, проворно забирая девочку из рук барона. – Ах, бесстыдница, чуть родного батюшку не обделала! Ну–ка, быстренько в дом, переодеваться!
Выждав, пока нянька отойдёт подальше, отец Дик обратился к Гермаху:
– Не сердитесь, сын мой, я всё–таки спрошу: когда вы намерены признать ребёнка?
Барон чуть заметно нахмурился.
– Святой отец, сейчас не время! Надо немного подождать.
– Сколько? Неделю, месяц? Или, может быть, год? – настаивал священник. – Вы же любите малышку, тут не может быть сомнений…
– Очень люблю! – торопливо и немного резко подтвердил Гермах. – Она – смысл моей жизни. Именно поэтому я не хочу подвергать её риску… – барон запнулся, испытующе глядя на священника, словно раздумывал, стоит ли продолжать объяснения.
– Риску? – насторожился отец Дик. – Неужели вы боитесь, что баронесса так болезненно воспримет эту весть?
– Ах, да при чём тут баронесса! – досадливо поморщился Гермах. – То есть, мне не безразлична её реакция, конечно! Но дело не в этом. Строго между нами, святой отец: мы на пороге новой Смуты. Известия, которые приходят из столицы, очень неутешительны…
– Милостивые боги! – прошептал отец Дик, побледнев и крестясь.
– Конечно, надо надеяться на лучшее. Но если снова начнутся беспорядки, кровопролития… Вы знаете, сколько у меня врагов. И любой из них будет счастлив причинить мне боль! А я не смогу всё время быть рядом с дочерью… Теперь вам понятно, почему я не тороплюсь с признанием?
Священник, перепуганный и дрожащий, молча кивнул.
– Так что пусть пока всё остаётся по–прежнему. Она – моя крестница. Одна из многих. Лишнего внимания это не привлечёт… Да перестаньте вы так трястись! Вы же мужчина!
– Я прежде всего служитель Божий, – сконфуженно пробормотал отец Дик. – Меня ужасает мысль о грядущих беспорядках. Кровь, бесчинства, разорение…
– Вот и молитесь богам–хранителям, чтобы они вразумили людей и отвели Смуту, – смягчившись, улыбнулся барон. – А я, со своей стороны, тоже поспособствую этому в меру своих скромных возможностей.
Священник горестно вздохнул:
– Сын мой, природа щедро одарила вас и силой, и храбростью! Здесь, в нашей округе, вы и вправду влиятельны. Но за её пределами… Кто вас послушает? Будь вы хотя бы членом Тайного Совета… Почему вы так странно улыбаетесь? Разве я сказал что–то смешное?
– Дело в том, святой отец, что сегодня утром мне доставили официальное письмо от барона Крейста. Честно говоря, я давно запутался, в какой степени родства состояли наши семьи… Словом, если и родственники, то очень, очень дальние. Представьте же себе моё изумление, когда я прочёл, что сей почтенный муж уступает мне своё место в Тайном Совете!
Отец Дик ахнул, застыв с округлившимися глазами… Гермах, продолжая улыбаться, договорил:
– Дескать, годы уже не те, здоровье пошаливает… Поэтому, согласно Кодексу Норманна, он готов уступить свои полномочия другому дворянину. Его выбор пал на меня, из уважения к памяти моих почтенных родителей. И ещё барон добавил: до него, конечно, доходили слухи о моём… э–э–э… неподобающем поведении, но, во–первых, одни лишь боги–хранители без греха, а во–вторых, он надеется, что осознание высокой ответственности, павшей на мои плечи, вразумит меня и наставит на путь истинный. Письмо было заверено его личной печатью. Вы представляете, святой отец?! Боюсь, что в первую минуту я был похож на рыбу, вытащенную из воды: только моргал и беззвучно открывал рот! – Гермах расхохотался. – Потом, придя в себя, тут же написал письмо барону, самым почтительным образом поблагодарил за столь великую честь, заверил, что постараюсь оправдать его доверие… Словом, перед вами новый член Тайного Совета! Можете меня поздравить.
Хольг откинулся на спинку кресла, медленно постукивая пальцами по подлокотнику. Он выдержал небольшую паузу – ровно столько, сколько было нужно, чтобы бывший сотник, застывший навытяжку перед графом, стёр с лица восторженное выражение. Теперь в глазах Монка плескался неприкрытый испуг: уж не навлёк ли он на себя немилость господина, упаси боги–хранители?!
– Вы вернулись очень быстро… – протянул граф с той многозначительной интонацией, которая заставляет даже человека с безупречной репутацией и чистейшей совестью занервничать, чувствуя себя виноватым.
Ну а от репутации Монка остались одни лохмотья, да и совесть была далеко не чиста. Поэтому он вздрогнул всем телом, став удивительно похожим на пса, которого хозяин неизвестно за что пнул или вытянул хлыстом.
– Ос–смел–люсь дол–ложит–ть… – торопливо облизнув пересохшие губы, бывший начальник стражи кое–как взял себя в руки и заговорил чётко: – Торопился исполнить приказ вашего сиятельства! Как было велено: узнав – тотчас же назад, минуты лишней не тратя…
– Ну что же… – Хольг скептически поднял брови. Он видел и чувствовал, что толстяк не лжёт, но не помешает ещё немного напугать, чтобы память обострилась и ничего не забыл. – Раздобыть всю необходимую информацию за столь короткое время… Хм!
Граф отвернулся к окну, сделав вид, что не замечает умоляющего взгляда бывшего сотника, в котором смешались обида и испуг.
Когда час назад дворецкий Ральф доложил ему о возвращении Монка, граф был непритворно удивлён, даже озадачен. Точнее, в первые секунды Хольг испытал самый настоящий гнев, поскольку не привык, чтобы его приказы выполнялись нерадиво, без должного усердия. Он же ясно сказал: выяснить то–то и то–то, лишь потом возвращаться! Но граф быстро обуздал свои чувства. Холодный рассудок, взяв верх, подсказал: Монк ни за что не посмел бы пренебречь господской волей без самой уважительной причины. Во–первых, это граничило бы с сумасшествием, во–вторых, он жизненно заинтересован в том, чтобы граф был им доволен. Наконец, в-третьих, будущий Наместник Империи просто обязан являть собой образец спокойствия и беспристрастности! Тем более если он не собирается оставаться Наместником, а…
Оборвав несвоевременные мысли, Хольг приказал дворецкому передать Монку, чтобы ждал: граф вызовет его, когда освободится. Хотя ему не терпелось узнать о результатах поездки, но – есть дела и поважнее…
Прежде всего надо было ответить на письмо Правителя, делящегося с ним (в который уже раз!) своими мыслями и сомнениями по поводу предстоящего заседания Тайного Совета, – постаравшись, чтобы оно было написано в безукоризненно почтительных выражениях. (Графу, который терпеть не мог малодушного блеяния, более подобающего робкой старой деве, нежели мужчине, сидящему по иронии судьбы на Троне Правителей, это далось очень нелегко, но куда деваться!).
О боги, поскорее бы всё кончилось…
Потом дать очередные инструкции Трюкачу – Гийому, заставить его повторить их слово в слово, чтобы убедиться, что правильно понял и ничего не напутает.
И, наконец, написать письмо графу Шруберту, также постаравшись сдержать истинные чувства, соблюдая приличия. Даже крысу нельзя загонять в угол: от отчаяния может наброситься. Что уж говорить о Хранителе Печати, да ещё если учесть его больную печень…