Борис Батыршин – Таможня даёт добро (страница 5)

Первую партию беженцев взяли на борт меньше чем через сутки, под вечер. Это была огромная надувная лодка, вмещавшая не меньше полусотни человек, все, как один – алавиты, бегущие от ярости противников президента Асада. На этот раз тоже не обошлись без кровопролития – у двух или трёх пассажиров нашлось оружие и они, заподозрив неладное, открыли по пароходу огонь. Но то ли стрелками они оказались никудышными, то ли заржавленные, разболтанные до последней степени «Калашниковы» посылали пули куда угодно, только не в цель – но ни один из бандитов не пострадал. Ответные очереди скосили десяток человек и изрешетили пухлые бока лодки; она стала оседать и беженцы, оказавшись в воде, завопили, протягивая руки к свесившемуся с борта трапу. Они хватались за ступеньки, лезли, отталкивая друг друга, вверх, спихивали невезучих, становились на их плечи, лишь бы дотянуться до спасительного каната. На палубу удалось поднять не больше половины, остальные канули в пучину.

Со второй лодкой прошло сравнительно гладко. Она шла недогруженной – как объяснил араб-рулевой, отчаливать пришлось раньше времени, чтобы не угодить под пули мятежников, и в результате, вместо заявленных шестидесяти человек («голов», как говорили украинцы) в лодке оказалось не больше двух с половиной десятков. Роман присутствовал при допросе и переводил ответы; рулевой решил, что его тоже отпустят, заплатив за «поставку», но вместо этого его затолкали в трюм, и бандиты заспорили – сразу беженцы его придушат, или сначала покуражатся в отместку за предательство? Вмешиваться никто, разумеется, не собирался, украинцы обращались с пленниками, как со скотом, даже хуже, ведь скот хотя бы кормят, а эти ограничились тем, что спустили в трюм связку пластиковых бутылок с водой и несколько жестяных вёдер – параши, как объяснил один из бандитов. Что там творилось после суток с лишним качки, тесноты и духоты, Роману не хотелось даже думать, а тем более, проверять – хватало расползающегося их приоткрытых люков смрада немытых тел, рвоты, человеческих фекалий. Матросы, те, что объяснялись на квази-эсперанто, тоже избегали приближаться к люкам; Роман не раз замечал, что они старались не замечать творимого хохлами беспредела – и это тоже наводило на мысли. Попадись пароход хотя бы катеру береговой охраны, не говоря уж о военном судне под любым флагом – сядут все, как говорил персонаж Папанова, в известном фильме. Любой на борту, от капитана до последнего кочегара (а они здесь, конечно имеются, должен же кто-то кидать в топки уголёк?) не говоря уж об украинских бандитах – преступники, замешанные в торговле людьми. А за это полагается солидный срок по законам любой страны.

Третью лодку встретили наутро следующего дня – такой же рыбацкий баркас, на Роман бежал из Латакии. И на этот раз обошлось без эксцессов – пассажиры, по большей части, жители Идлиба, бегущие от воцарившегося в провинции кровавого хаоса, решили, что подобравший их пароход принадлежит одной из тех благотворительных организаций, что ищут и подбирают по всему Средиземному морю лодки с беженцами, и препровождают их в европейские порты. Свою ошибку они поняли, только оказавшись в трюме, когда протестовать было поздно. Матросы привычно окатили доски палубы из шлангов, смывая грязь, и пароход повернул на запад, чтобы, миновав траверз турецкой Антальи и оставив по правому борту Родос, углубиться в лабиринт проливов, разделяющих острова Греческого (или, как его ещё называют, Эгейского) Архипелага. Роман же устроился на полубаке, за якорной лебёдкой, подальше от чужих глаз. Следовало, во-первых, поправить крепление пистолета – за двое суток он так впился в кожу, что терпеть это не было больше сил, – а заодно, обдумать всё, что с ним произошло.

Пока он предавался размышлениям, на палубе кое-что изменилось. Пропали куда-то украинцы – видимо, подумал с усмешкой Роман, добрались-таки до буфета и накачиваются пивом. Зато матросов прибавилось – человек десять копошилось на палубе, укладывая в бухты якорные канаты, натягивая шлюпочные чехлы, крепя рангоут и выбирая втугую снасти. Другие убирали с палубы всё, что нельзя прикрутить и принайтовить, наглухо задраивали крышки иллюминаторов и люки.

Судно готовили судно к непогоде, к шторму – это ясно было даже такому профану в морском деле, как Роман. Непонятно было, к чему такая поспешность – погода по-прежнему прекрасная, лёгкий ветерок, на небе ни облачка… Учения, как на военном корабле? Вряд ли, особенно, если вспомнить, какие сомнительные делишки они тут проворачивают…

Капитан с мостика невозмутимо наблюдал за суетой на палубе, приняв «наполеоновскую» позу, по-наполеоновски заложив ладонь за борт кителя. Рядом с ним стоял человек, которого Роман видел впервые: невысокий, коренастый и широкоплечий, с короткой, но густой седоватой бородой, он напоминал писателя Хемингуэя. И даже рыбацкий, широкогорлый, грубой вязки свитер выглядывал из-под складок бушлата. Занятный персонаж, подумал Роман, интересно, кто это может быть? На ещё одного члена украинской шайки не похож – скорее, кто-то из команды, например, штурман?..

Матросы тем временем закончили свои дела и один за другим убрались в низы. Капитан и «штурман» покидать мостик не собирались – они с помощью матросов обвязали себя канатами и прикрепили их к леерным стойкам. Вслед за ними то же самое сделали двое рулевых, стоящие возле огромного, в рост человека, сдвоенного штурвального колеса – похоже, подумал Роман, о механизации здесь имеют весьма отдалённое приспособление. Даже электрических лебёдок на палубе он не заметил ни одной, только механические, ручные. Ещё одна загадка вдобавок к тем, что уже имеются – не много ли их набралось?..

Пароход взвыл сиреной, из тонкой трубки, спаренной с дымовой трубой, взвилось облачко снежно-белого пара. Бушприт покатился влево, в сторону берега, нос судна нацелился на оконечность далеко выступающего в море мыса. Там, на скалистом утёсе, стояла высоченная, словно фабричная труба, окрашенная в красно белые полосы, башня маяка.

Время шло к трём пополудни, солнце светило ярко – и, тем не менее, на верхушке башни замигали вспышки. Пароход ответил им ещё одним гудком и чуть изменил курс – так, что бушприт теперь уткнулся точно в полосатую башню. Машина под палубой застучала чаще, её механическое биение ясно ощущалось сквозь подошвы кроссовок. «Прибавили ход, – понял молодой человек, – но ведь до оконечности мыса не больше двух километров, а у основания его ярится на камнях прибой? О чём думает капитан, и этот, второй, в бушлате? Пароход – не моторка, резко менять курс, он не способен, придётся описывать широкую дугу впритирку к каменной гряде…» Мелькнула мысль: пока они будут тут развлекаться рискованными маневрами – вскочить, сорвать с лееров спасательный круг и прыгнуть за борт. До берега не так уж далеко – доплывёт, если не затянет под бешено вращающийся винт и не изрубит в фарш на радость средиземноморским рыбёшкам…

Додумать он не успел. На верхушке маяка вспыхнула ослепительная звезда, подобно лучу гиперболоида из прочитанной недавно фантастической книжки писателя Алексея Толстого – вспыхнула, затопила жгучим ртутно-белым светом всё окружающее, безжалостно кольнула мозг, и сознание Романа провалилось в глухую черноту.

В себя он пришёл от сильного толчка. Разлепил кое-как глаза – и обнаружил себя скорчившимся в позе эмбриона между световым люком и якорной лебёдкой. Пароход немилосердно швыряло из стороны в сторону, простёганная в два слоя парусина, под которой он неведомо как оказался, не могла приглушить рёв ветра. Почему, с какой стати на смену средиземноморской летней пасторали в одно неразличимое мгновение пришёл свирепый разгул стихий? Ответа не было, да Роман не пытался его искать – все силы, физические, и душевные, уходили на то, чтобы удержаться, вцепившись, в какую-то гнутую железяку. Ещё удар, ещё – в бок впивается острый угол так, что хрустят рёбра. Палуба проваливается куда-то вниз, к горлу подступает тошнота, словно в падающем лифте, доски поддают снизу, жёстко, словно сапог великана тряпичную куклу, и только брезентовый полог не даёт продолжить полёт по дуге, за борт. Штормовые волны одна за одной бьют в борт, отчего судно гудит гигантским бубном, скрежещут, корчась в судорогах, шпангоуты, не в силах сопротивляться напору, легко, словно бумагу, скручивающему корабельную, спокойной плавки сталь.

Сколько это продолжалось – минуты, часы, дни? – понять он не смог. Закончилось всё так же внезапно, как и началось – внезапно, словно по щелчку пальцев неведомого режиссёра, выстроившего эту невероятную мизансцену. Роман лежал под чехлом, вцепившись скрюченными пальцами в тиковые доски палубы. Рот наполняла слюна пополам с кровью и крошками отколовшейся от зубов эмали, а прижатое к палубе ухо улавливало в чреве судна металлические скрипы и потрескивания – словно шпангоуты, измождённые бешеной нагрузкой, сбрасывали напряжение, накопившееся в клёпаных стыках. Роман сделал попытку подняться на колени – и добился лишь того, что болезненно приложился крестцом о какой-то выступ. Тогда он перевернулся на спину, отодвинул брезентовый полог и…