Борис Батыршин – Таможня даёт добро (страница 4)

Спорить с вооружёнными до зубов бандитами – затея, изначально бессмысленная, даже если в штанине у тебя спрятан пистолет с полным магазином. Роман послушно уселся на указанное место и, ожидая, пока украинцы закончат с обысками, задумался: а с какой это стати его отделили от прочих пленников? Вероятно, дело в документах – а может, и в его внешности, ведь с своей русой шевелюрой, веснушчатой круглой физиономией он мало походит на сирийца…. Варианты тут могут быть любые – например, требования выкупа или, скажем, попытка вербовки. Такие преступные организации – а эта компашка явно принадлежит к одной из них, – должны иметь своих людей повсюду, и лишний «сотрудник» им не помешает. Правда, с тем же успехом, это мог быть и допрос с последующей ликвидацией опасного свидетеля, и вот тогда и придёт время вспомнить о пистолете.

Роман стал прикидывать, как упадёт на палубу, как в перекате выдернет ствол из брючины – и тут мысли его были прерваны самым трагическим образом. Украинец с румынским клоном «калаша», оказывается, не собирался удовлетвориться созерцанием женских форм, прикрытых складками одежды. Пройдясь туда-сюда перед сгрудившимися в кучку беженцами, он ткнул пальцем в одну из женщин, ту самую, что дала Роману лепёшку. Она ещё во время обыска привлекла внимание бандита, и теперь он выволок её из толпы, и принялся ощупывать – грубо, бесцеремонно – словно рабыню, купленную на невольничьем рынке. Роман замер, не зная, что предпринять – любое движение вызвало бы удар прикладом, а то и выстрел – и лишь скрипел зубами в бессильной ярости.

Женщина рванулась, пытаясь освободиться от сжимающих её запястье пальцев. Бесполезно – негодяй сбил её с ног оглушительной оплеухой, ухватил за волосы и поставил перед собой на колени. Другой рукой он расстёгивал ширинку; остальные бандиты весело улюлюкали и давали советы – и тут произошло то, что Роман ещё долго видел в самых скверных своих снах.

Мальчишка, сын, вырвался из рук державшего его беженца, ужом проскользнул между двумя другими и подскочил к насильнику. Роман не заметил, откуда он вытащил нож, обычную китайскую дешёвку, вроде кнопочных «стилетов типа мафия», какие можно приобрести в любой мелочной лавке. Узкое лезвие с размаху вошло украинцу в пах на два пальца выше расстёгнутого ремня. Тот заорал и сложился вдвое, обеими руками ухватившись за пострадавший орган. Автомат выскочил из-под локтя и загрохотал по палубе, но пацана это не заинтересовало – он выдернул клинок и следующим движением полоснул насильника по кадыку. Вскинул с победным криком нож – и отлетел к леерам, пропоротый тремя очередями в упор. Мать замерла на мгновение, невероятно долгое, как показалось Роману, издала дикий, звериный крик и кинулась к убийце, выставив скрюченные, словно когти, пальцы – добежать, вцепиться, выцарапать глаза – и получила свою порцию свинца в живот. Беженцы вопили от ужаса, рыдали женщины, один из бандитов, тот, с татуировками, дал длинную очередь, над головами. Пленники повалились ничком, изо всех сил вжимаясь в выскобленные до белизны доски. Два других украинца возились вокруг убитого – тот уже перестал дёргаться, – а Роман всё сидел, оцепенело, не шевелясь, боясь сделать хотя бы вдох. Не хотелось верить, что это происходит на самом деле – вот, сейчас, стоит только зажмурить глаза, а потом снова открыть, и кошмар рассеется, словно дурной сон, словно наркотическая галлюцинация, словно колдовской морок…

Кошмар, увы, и не думал рассеиваться, морок тоже. Романа грубо вздёрнули за рукав и направили к трапу – не к тому, по которому в трюм загоняли беженцев, а к другому, с поручнями из латунных, позеленевших от сырости прутьев и ступеньками из тёмного, похожего на дуб, дерева. Ещё один тычок в спину, от которого он едва не скатился вниз кубарем – и вот они уже в длинном коридоре, по обеим сторонам которого тянутся двери кают, отмеченные нумерованными кругляшами. Что дальше – запихнут в одну из них и уж там примутся допрашивать по-настоящему? Пистолет больно врезался в лодыжку, и Роман подумал, что в тесной каюте проще будет его выхватить, а уж там будь что будет…

Дурные предчувствия не сбылись – ни избиений, ни даже повторного обыска в каюте, куда затолкали Романа, не последовало. Его усадили на табурет; сидящий напротив человек (без нацистских и прочих татуировок и не сказавший ни слова матом, или на мове) объяснил, что поскольку их товарищ, владевший арабским, только что отбыл в мир иной, его обязанности отныне возлагаются на Романа. Это было не предложение, а констатация факта, а тон говорившего не допускал даже мысли о возражениях. Роман едва не спросил, откуда уверенность, что он обладает достаточной квалификацией – но вовремя прикусил язык, вспомнив, что должность, «переводчик», указана в краснокрестной карточке, вместе с языками, арабским, испанским и французским. Английский подразумевался по умолчанию; на нём и велась беседа, что ещё раз подтвердило догадку: собеседник, в отличие от других бандитов, не украинец и, скорее всего, вообще не имеет к стране «404» ни малейшего касательства. Акцент его указывал, скорее, на скандинавское, североевропейское происхождение, это Роман, со времён учёбы в МГУ увлекавшийся лингвистикой, определил уверенно. Что ж, раз этот тип здесь за главного, то с ним и нужно договариваться. Так что Роман кивнул и осторожно осведомился об условиях и сроках новой «службы».

В ответ Улоф (так звали «скандинава») усмехнулся. Стоящий за спиной Романа бандит (подельники называли его Микола) выматерился, но никаких «радуйся, что в живых остался», или «будешь делать, что скажут, иначе за борт!» не последовало. Пленнику объяснили, что поселят его в каюте, кормить будут с командой, алкоголь не воспрещён и вполне доступен, в пределах разумного, разумеется. А вот о сроках говорить пока рано – работы много, только у побережья Сирии предстоит подобрать ещё три группы беженцев, а подобрав – доставить их по назначению. Куда именно, он не уточнил, добавив, что на всё про всё уйдёт не меньше месяца, а после новый переводчик сможет отправиться куда захочет с приличной премией в кармане – если, конечно, будет добросовестно выполнять свои обязанности и не совать нос, куда не надо. Альтернатива была очевидна, что Улоф и подтвердил, ткнув большим пальцем за спину, в распахнутый по случаю жары иллюминатор.

На этом собеседование закончилось. Микола подтолкнул Романа к выходу и оба по знакомому дубовому, с латунными поручнями, трапу выбрались наверх. Беженцев на палубе уже не было; трое матросов окатывали доски из брезентового шланга и шаркали по ним верёвочными швабрами. Драят палубу, подумал Роман – совсем, как в рассказах Джека Лондона или романах Мелвилла. Да и выглядели они так, словно сошли со страниц «Морского Волка» и «Моби-Дика» – парусиновые штаны, вязаные фуфайки на голое тело, распахнутые на груди безрукавки и фланелевые рубашки в крупную клетку. У многих на головах красовались клеёнчатые шляпы с загнутыми впереди полями, так называемые «зюйдвестки». Всё это разительно контрастировало с обликом украинцев, и Роман снова задумался – куда же занесла его нелёгкая? Одежда – ладно, нацепить на себя можно любое тряпьё, но как насчёт самого судна? Старомодные обводы корпуса, парусная оснастка, допотопная паровая машина… А услышав разговоры матросов, Роман вообще перестал что-либо понимать. Чтобы он, знавший пять языков, помимо перечисленных в документе – и не смог с ходу определить наречие, которым пользовались матросы? Явственно европейское, оно было похоже на испанский, но только похоже; многие слова были знакомы, словно надёрганы из разных языков, фразы порой складывались в нечто осмысленное, но не вполне понятное. В конце концов Роман решил, что матросы говорят на некоем варианте эсперанто – что ж тем лучше, значит, проблем с освоением языка не будет… Удивительно другое: где судовладелец, грек, если судить по развевающемуся за кормой флагу, сумел набрать эсперантоговорящую команду? А заодно: с какого перепугу шайка хохлов, промышляющая торговлей людьми, выбрала для своих уголовно наказуемых операций не старый сухогруз, не списанный сейнер, какие можно за гроши, купить в любом средиземноморском порту, а эту вот раритетную посудину – бросающуюся в глаза, ни на что не похожую, нарушающую все мыслимые экологические нормы, что тоже не может не привлечь к ней лишнее внимание? Тут поневоле задумаешься… Впрочем, напомнил себе Роман, выводы делать рано – во всяком случае, пока он не увидит капитана, не поговорит с ним, не выяснит, что здесь, в конце концов, происходит? Ну, хорошо, пусть не с капитаном, пусть со старшим помощником, радистом, судовым механиком, наконец – должен же быть здесь хоть один нормальный, вменяемый человек, способный объясниться на нормальном, вменяемом языке? Только вот – позволят ли ему такого человека найти и, тем более, заговорить с ним? Сомнительно, ох, сомнительно…

Встретиться, и уж, тем более, поговорить с капитаном Роману не удалось – ни в этот, ни на следующий день. Да он почти его и не видел – разве что, издали, на мостике. Затянутый в старомодный тёмно-синий с серебряными пуговицами китель, в фуражке и неизменных белых перчатках, капитан ни разу не спускался на палубу – стоял у ограждения и обозревал окрестности через антикварный бинокль, составленный из пары раздвижных латунных трубок. Раз или два он брал в руки сложной формы прибор, состоящий из латунных дуг и трубок – секстан, ещё одна нелепость в мире радиолокации, спутниковых навигаторов и ДжиПиЭс. А ещё – он ни разу не видел капитана в обществе кого-то из украинцев, или хотя бы Улофа – и это тоже навевало мысли, оформить которые в стройную теорию, хоть как-то объясняющую происходящее, никак не получалось.