Борис Батыршин – Крымская война. Соотечественники (страница 53)

Сейчас Адашев вместе с танкистом Рыбайло ехал на броне головного «Остина». К возмущению Михеева, приятели раздобыли в одном из сел два соломенных матраца, и теперь на крыше броневика образовалось комфортабельное лежбище – не то что в кузове «Фиата» или в «Рено», где не продохнуть от газойля и машинного масла. К тому же танк непрерывно ерзал туда-сюда в крепежных цепях, и Рыбайло скомандовал мехводу Солоницыну перебраться к мотострелкам, на грузовик. Не дай бог, крепления не выдержат, и семитонная, наполненная огнесмесью махина свалится с полутораметровой высоты.

Этот «Рено», взятый при эвакуации из Севастополя, был лишен не только штатного вооружения, но даже и башни. Поначалу предполагалось использовать его как артиллерийский тягач, но Михеев рассудил иначе: поверх броневого корпуса наварили высоченный короб, прикрытый сверху крышкой, откидывающейся назад на петлях. Через три амбразуры – по курсу и по обе стороны – можно вести огонь из «Льюиса». Главным оружием стал тяжелый огнемет системы Винсента, найденный юнкерами при разграблении артиллерийских складов. Штакельберг (вернувшийся после своих морских приключений в дивизион) припомнил, что такие «фламменвелферы» имелись на Турецком валу. Огнемет оказался исправен; его установили на «Рено», приспособив на корме бак с огнесмесью и батарею баллонов со сжатым возухом.

Адашев благодарил бога за то, что им пока не приходилось применять это страшное орудие. Изжарить человека заживо… юношу передернуло. Варварское оружие, противное цивилизованному человеку… Хорошо, что австрияки разбегаются от одного вида огненной струи.

Но долго это продолжаться не может. Дивизии Горчакова уже подходят к крепости Силистрия, и хочешь не хочешь, а скоро придется опробовать «фламменвелфер» в настоящем деле.

IV

– Пониже, голубчик! – Тотлебен наклонился к поручику, стараясь перекричать рев двигателя и треск набегающего потока воздуха. – Пройдитесь вдоль всей куртины, надо бы рассмотреть. В заметках покойного Шильдера тут показаны батарея и пороховой погреб. Вот бы его накрыть!

Лобанов-Ростовский несколько раз кивнул и развернул аппарат. Внизу, на бастионах, во двориках то и дело вспухали крошечные облачка белого дыма – турки из гарнизона Силистрии почем зря палили по «Фарману». Пока ущерб ограничился двумя дырками в плоскостях, привезенных из прошлого полета.

– Еще ниже, еще! – «Пассажир» нетерпеливо семафорил рукой. На очередном проходе он вцепился в борт и перегнулся через борт и так свесился из кабины, что поручик перепугался – как бы тот не вывалился наружу.

«Фарман» вполне подтвердил свою репутацию отличного аэроплана-разведчика. Обзор из носовой кабины был превосходный, куда лучше, чем из боковой двери «Финиста», на котором Тотлебен поднялся в воздух в первый раз. Генерал-инженер хотел непременно осмотреть сверху укрепления Силистрии, прежде чем назначать цели для шнейдеровских мортир и прочей осадной артиллерии; узнав же, что можно корректировать огонь с воздуха, по радио, он заявил, что займется этим самолично, поскольку хорошо изучил планы крепости и может оценить ущерб от огня осадных орудий. Качинский спорить не стал и приписал поручика Лобанова-Ростовского с его «Фарманом» к Тотлебену: «Вы, голубчик, у нас и сам летали наблюдателем, и аппарат ваш для этого прямо-таки создан, кому же, как не вам? «Финист» – наша лучшая ударная машина, грешно отвлекать ее на разведку. Мортиры когда еще свое слово скажут, а османов надо сразу ошеломить, пока они еще не привыкли к виду аэропланов.

Качинский оказался прав. Эффект, производимый на турецкую пехоту атакой с бреющего полета, далеко превосходил реальный ущерб. Стоило аппаратам пройтись, треща пулеметами, над траншеями, прикрывающими подходы к форту «Араб-Табия» (при штурме которого год назад погиб генерал Сельван), как два батальона редифа бежали, бросая в панике ружья. Форт достался русским целехоньким и почти без потерь: после авианалета и беглого обстрела шрапнелью на гласис выползли, чадя газолиновым дымом, три «ромба». Защитники равелина не выдержали такого зрелища; стрелки Владимирского полка, наступавшие вслед за танками, находили исколотых штыками турецких офицеров, видимо, пытавшихся остановить повальное бегство.

Жаль только, с крепостью этот номер не пройдет, подумал поручик. И драпать там некуда, и войска там, надо думать, более стойкие, и офицеров побольше. Турки не церемонятся с малодушными, чуть что – секим башка. Хотя как знать? Лучшие дивизии Омер-паша забрал в Крым, где они и сгинули вместе со своим сардарэкремом[16]. Может статься, боевой дух защитников крепости вовсе не так высок, как в 1854-м…

Тотлебен скорчился на переднем сиденье и что-то бормотал в микрофон. Время от времени он вытягивал шею и делал знаки Лобанову-Ростовскому – «ниже» и «вправо». Поручик послушно положил аппарат на крыло – и в этот самый момент над куртиной, за которой расположилась мортирная батарея, вырос столб дыма и каменного крошева. Он разрастался, опадал, расползался гигантской неопрятной амебой, и в этом пыльном мареве то и дело вспыхивали зарницы новых разрывов – мортирная батарея обрушила на головы защитников крепости град шестидюймовых конических бомб, способных пронизывать катаную броневую сталь и перекрытия из железобетона.

– Отлично, просто отлично! – проорал, обернувшись к пилоту, Тотлебен. – Со второго раза угодили прямехонько в погреб! Завтра подойдут канонерки с осадными мортирами. Три, может, пять дней дней бомбардировки, и туркам аминь!

Тотлебен ошибся. О капитуляции гарнизона крепости им сообщили, как только «Фарман» зарулил на стоянку полевого аэродрома. Древний византийский Доростол, захваченный в конце десятого века князем Святославом; административный центр османского вилайета Силистра; крепость, которую осаждали Румянцев и Багратион, а в 1829-м взял на шпагу генерал Дибич; придунайская твердыня, укрепленная немецкими инженерами согласно советам самого Мольтке-старшего, не давшаяся в руки Паскевичу и храбрецу Шильдеру – Силистрия на этот раз не продержалась и трех суток.

V

Великий князь Николай Николаевич, сын императора Всероссийского, удобно устроился в парусиновом кресле. Временный КП был развернут прямо на полетной палубе, благо гидросамолеты уже второй день не поднимали на борт.

– Как-то слишком просто все получается! Шутка сказать – тридцать верст сплошных узостей, берега утыканы орудиями, форты один на другом. В буквальном смысле – террасами, ярусами. А французы идут будто на прогулку и в ус не дуют!

– Между Францией и Османской империей состояния войны нет, – заметил Корнилов. Он расположился в соседнем кресле и потягивал поданный вестовым лимонад. Жаркое июльское солнце заставило сменить суконный форменный сюртук на легкомысленную полотняную пару. – Не так-то просто отдать приказ палить по союзникам. Да и не до того сейчас туркам, сами видите, что у них творится!

С батарей, стерегущих вход в Босфор, поднимались косматые черные столбы. Дальше, над турецкой столицей, дымы пожаров сливались в сплошную пелену.

– Да что турки! – вставил Зарин. – На их счет у меня особых сомнений не было. Флота после Синопа и Варны у Абду́л-Меджи́да, считайте, нет. В Крыму он лишился своих дивизий, а уж когда сдалась Силистрия, из боеспособных частей остались только личная гвардия султана и войска столичного гарнизона. Не считать же за серьезную силу албанских башибузуков, которые сейчас режутся с болгарами?

Помощи тоже ждать неоткуда: англичане только-только собирают новую эскадру на Мальте, Хасан-паша увел корабли египетского бея в Александрию. Ибрагиму-паше битые турецкие союзники ни к чему; англичан он в гробу видал, а вот с французами портить отношения не захочет, подождет, чем кончится нынешняя заварушка с двумя Наполеонами. Нет, господа, османы сейчас никакие не вояки. Меня больше удивляет уступчивость Вены: уж слишком легко мы напугали австрияков. Они, как ни крути, были последней надеждой султана, а теперь…

Зарин безнадежно махнул рукой.

– Качественный разрыв, Ваше Превосходительство, – ответил Андрей. Он устроился рядом на складном табурете. – Все дело именно в нем. Нынешние флоты и армии не так уж сильно отличаются от тех, что были при Наполеоне. Наша техника для них за гранью реальности. Словно уэллсовские марсианцы для персонажей Конан Дойля – «форс-мажор», «неодолимая сила». Остается дать подходящий повод и намекнуть, что в плену не будет ни жестокого обращения, ни ущерба воинской чести. Это я, заметьте, говорю о европейцах.

– Верно, – кивнул великий князь. – Турки – те просто драпают. В Силистрии едва нашли офицера, чтобы подписать капитуляцию, остальных перерезала ошалевшая солдатня.

– В Стамбуле… простите, в Константинополе, ситуация ничуть не лучше. После ночного рейда спецназа и авианалета на улицах ад кромешный. Повсюду пожары, толпы горожан врываются на батареи, оттаскивают расчеты – тех, кто еще не сбежал, – от орудий, умоляют не стрелять по кораблям гяуров, чтобы те не разрушили город. Султан заперся во дворце; с беспилотника засняли, как из-за ограды по толпе палили картечью.

Да, подумал Андрей, диверсанты ночью не церемонились. Вырезали часовых на батареях, заминировали пороховые погреба, а когда грохнуло, устроили второй акт марлезонского балета в казармах султанской гвардии. А с первыми лучами солнца к делу подключились авиаторы. Все наличные машины, семь штук с «Алмаза», «Херсонеса» и недавно введенной в строй «Тамани». Реальный ущерб от налета был невелик, но разрывы бомб и ракет на крыше дворца повелителя правоверных окончательно повергли стамбульцев в панику.