Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 47)
«А может, и не станет, – напомнил себе капитан-лейтенант. – В конце концов, мы тут историю меняем или семечки лузгаем?»
Семечки здесь продавали на каждом углу – тыквенные, арбузные, подсолнечные, жареные, соленые и еще бог весть какие. На парадном Николаевском бульваре, в тенечке, подальше от Дюка и потного, скучающего городового, – с полдюжины баб, с корзинками, наполненными сыпучим товаром.
– …Семачки, семачки!..
– …Полушка жменя, жареныя, соленыя, крупны-я-я-а!..
– …Мадам, с горкой сыпьте, с горкой! Не жмитесь, с собой на тот свет все одно не возьмешь…
– …Копейка за три жмени тыквенных? Это больно…
Белых неторопливо, как и полагается приезжему, обошел вокруг памятника. Английского ядра в цоколе не было, вместо него щерился свежими сколами гранит. Чугунную заплатку с символическим шаром поставят, надо думать, не скоро. А может, и не поставят вовсе – кто знает, как что будет со здешней историей после их вмешательства?
– Что же вы, Жорж? Невежливо заставлять даму ждать!
Ефросинья Георгиевна стояла на верхней ступени лестницы, и за спиной у нее открывался вид на Практическую гавань. Мачты, реи, путаница такелажа – прямо гриновский Лисс, подумал Белых.
Правда, Фро не слишком похожа на Ассоль. И годами постарше, и девичьей наивности не наблюдается. Женщина с прошлым, как раз в его вкусе.
Грандиозная лестница каскадами стекала к гавани. Он не раз бывал в Одессе и хорошо помнил каштаны, окаймлявшие парапеты, спуск на Приморскую улицу и сплошные крыши пакгаузов за ней. Тут все иначе. Ставший в будущем пологим, склон обрывается серо-желтой известняковой кручей от парапета Николаевского бульвара, так что лестница – это, по сути, наклонный многоарочный мост. По обе стороны от него пустыри с редкими кустиками, да торчат кое-где разномастные домишки. Привычных чугунных фонарей на площадках нет; подножие лестницы упирается в «Купальный берег» – узкую набережную, за которой высится лес мачт.
Лестница еще не стала «Потемкинской» – сейчас ее называют лестницей Николаевского бульвара, Ришельевской, Портовой, Большой, Каменной – кто как. И неизменно шутят, что Воронцов построил лестницу для того, чтобы бронзовый Дюк мог, когда вздумается, прогуляться до моря.
– Кстати, сударыня, давно хотел спросить: а зачем вас понесло из Аккермана на «Воронцове»? Война же, моря неспокойны?
– Велика радость – трястись по степи в экипаже! Шестьдесят с лишним верст в дороге – да и какие это дороги? Пылища, ухабы…А на пакетботе – и удобства, и общество. Я не раз бывала в Аккермане и всякий раз добиралась по морю. Вы бы знали, какой там рай, особенно после душного города!
По мнению Белых, никакой духоты в Одессе не было. Жара, конечно, пыль, но повсюду зелень, воздух чистый, никаких автомобильных выхлопов. Разве что печным дымом попахивает…
Но его мнения не спрашивали – следовало кивать и соглашаться. Ефросинья Георгиевна легко, будто на ступеньку Ришельевской лестницы, перескочила на другую тему. Как водится, не имеющую ничего общего с предыдущей:
– Эта ваша амуниция столь необычна, столь… fantasie!
С опозданием Белых сообразил, что она говорит о снаряжении боевых пловцов. А ведь что ей стоило вот так же, непринужденно поведать обо всем графу?
«…А может, и поведала?..»
– В юности я почитывала рыцарские романы – увы, мой бедный супруг этого не поощрял. Пусть ваши доспехи и не похожи на латы рыцарей Круглого стола, но нет никаких сомнений – мужчина, носящий их, истинный воин! Ничего общего с галунами и эполетами наших паркетных шаркунов! Впрочем, офицерам без внешнего лоска нельзя, так ведь?
– На паркетах с политесами не был, – осторожно ответил Белых. – Мы все больше на палубах…
«…Тьфу ты, какая банальщина…»
– А раскраска лица, – наверное, так же прятались в чаще молодцы Робин Гуда. Вы тоже благородные разбойники, monsieur?
– Поверьте, мадам, мы самые что ни на есть рыцари.
– А раз так, – рассмеялась женщина, – вы, конечно, не откажете прекрасной даме в ее маленьком капризе?
– Для вас – клянусь, что угодно, мадам!
– Ловлю вас на слове, мон шер. Как я понимаю, ваш пароход скоро покинет Одессу? Кстати, как его будут называть?
– Дядя Спиро хотел назвать «Клитемнестра», в честь своей старой шхуны. Но я предложил другое название. Он спорить не стал, ведь это мы его захватили, а значит – в своем праве. Пароход будет называться «Улисс». Грекам ничего, понравилось – это же их герой!
– Улисс… – Казанкова прикрыла глаза, словно пробуя слово на вкус. – Это ведь то же самое, что «Одиссей»? А вы романтик, дорогой капитан. Царь Итаки, путешественник, мечтатель… красиво!
Белых, обожавший романы Алистера Маклина, имел в виду совсем не гомеровского персонажа. Но уточнять не стал – «Корабль Его Величества «Улисс» здесь еще не издали.
– Капитанаки сутками торчит в порту. Я и представить себе не мог, что можно так быстро подготовить корабль к походу…
– Да, я слышала, что греки по всему городу собирают для этого деньги, – кивнула Ефросинья Георгиевна. – И не только греки. Вчера дядюшкина супруга объявила подписку в дамском обществе. Со средствами у вас трудностей не будет – а вот как с командой?
– Отбоя нет! И греки, и русские – рыбаки, матросы с торговых судов. Есть немец, из колонистов, пароходный механик: услыхал, что шкипером у нас его соотечественник, и завербовался. Даже казачий офицер пришел. Хочу, говорит, бить бусурман на морском пути, как запорожцы бивали! Между прочим, тот самый Тюрморезов, которого греки-контрабандисты боятся как огня. Дядя Спиро, как увидел его, чуть дара речи не лишился.
Собеседница лукаво прищурилась.
– И что, взяли?
– А как не взять? Он ведь не один заявился, а с казачками! Пять молодцов, один другого страховиднее, при оружии. К морю привычны, из азовцев, до войны ловили турок-контрабандистов на военных баркасах. А уж когда показал бумагу с личным дозволением от графа Строганова – я сразу понял, в чем тут дело…
– Ну еще бы! – засмеялась Казанкова. – Не мог же дядюшка оставить вашу компанию без присмотра!
«А она, похоже, знала, – с опозданием понял Белых. – Ну, Фро, ну хитрюга…»
– Раз вы взяли казачков, то найдется место еще для одного человека? – продолжала дама. – Есть желающий, вы уж, пожалуйста, не откажите!
– Вообще-то у нас полный комплект, Ефросинья Георгиевна. Но, раз вы просите…
Ефросинья Георгиевна притворно нахмурилась и стукнула своего спутника веером по плечу:
– Какой вы гадкий, Жорж! Я же запретила называть меня этим ужасным именем! Но я прошу вас, если вы выполните свою клятву!
– Какую кля…
– Вот они, мужчины! – Женщина картинно возвела очи горе. – Уверяли, что готовы исполнить любой мой каприз и уже позабыли! Такой-то вы рыцарь?
– Но я ведь не отказываюсь, Ефро… – ох, простите, сударыня! Я не отказываюсь, совсем наоборот!
– А раз не отказываетесь – извольте исполнять! Дело в том, что новым членом экипажа буду я. И учтите: мне нужна отдельная каюта и, кроме того, уголок для горничной. К вечеру я пришлю список багажа, подумайте, где его разместить!
– А ваш дядюшка в курсе? – осторожно поинтересовался Белых. Опасную затею следовало пресечь на корню.
– Мон дье, разумеется, нет! – фыркнула Казанкова. – И если он хотя бы заподозрит – немедленно запретит мне выходить из дому, а заодно и экспедицию вашу отменит. Он же знает, что я обязательно нарушу запрет и сбегу!
«…Вот и имей после этого дело с ба… э-э-э… с аристократками!»
Глава седьмая
I
«…Надеясь с пользой употребить досуг, я посетил лекцию, состоявшуюся вчера в библиотеке Морского собрания. Выступал военный врач по имени Pirogoff; он всего два дня, как приехал в Севастополь.
Доктор Фибих, посоветовавший мне это мероприятие, уверял, что при осаде крепости (состоится ли она теперь?) этот медик совершит переворот в полевой хирургии. Не знаю, не знаю; я всего лишь любитель, хотя мне и приходилось оказывать помощь корабельному хирургу, откровения русского Парацельса не показались мне убедительными.
К счастью, лекцию он читал по-немецки, иначе мое намерение пропало бы втуне – несмотря на все усилия, я едва овладел тремя дюжинами русских слов и оборотов. Но немецкий язык общепринят в медицинской среде, так что я понял почти все, что было сказано с трибуны.
Могу только сожалеть о том, что вместе со мной на лекции не присутствовал доктор Фибих. Они с мистером Блэкстормом со вчерашнего дня в отъезде. Я несколько обеспокоен – наше положение подданных враждебной державы, хоть и «некомбатантов», требует известной осторожности.
Но вернемся к лекции. Увы, доктор
Я слышал, что обезболивание эфиром применяют за океаном, в клинике города Бостона. Чего ждать от вчерашней колонии, которая предпочла кромешное варварство светочу британской цивилизации?