Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 49)

– О, йа, Британия ист! – важно произнес Лютйоганн. – В майн семья уважайт канцлер Бисмарк. Он говорилль: ньельзя воевайт Россия! От этого выигрывалль альт марктхёндлер… как это… старий женшьин с ринок, йа…

– Базарная торговка. – усмехнулся Белых. – Правильно рассуждаешь, герр лейтенант.

– Их бин обер-лёйтнант цур зее! – важно сказал подводник. – Это означайт…

– Да-да, прости, конечно. У нас по-простому, знаешь ли… Тем более – теперь мы, Ганс, вроде как каперы, вольные корсары. Ну так что, поможешь? Ты – человек из двадцатого века, технику понимаешь, не то что здешние. К тому же морской офицер, на крейсере ходил. Для нашего дела – в самый раз.

– Ихь бин готофф, – после паузы ответил подводник. – Только нихть… не понимайт, ихь верде капитэн фон дер дэмпфер… пароход, йа? Командовайт вы и ваш зольдатн?

Спецназовцы заулыбались. Гринго цокнул языком:

– Размечтался, немчура! Командовать он нами будет… ГэЗэЭм-один не подарить?

Немец уставился на боевого пловца:

– Ихь понимайт нихьт вас ист дас…

– Губозакатывательная машинка, модель первая. Не берите в голову, обер-лейтенант, это наше, национальное. А ты, Гринго, бросай хохмить! Нашел, понимаешь, матроса Синепупкина…[26]

– Я – что, я – ничего… – пожал плечами главстаршина. – Он мужик правильный, я ж не спорю…

– А по существу вопроса скажу вот что, – продолжил Белых. – Раз уж мы подались в джентльмены удачи, то и порядки установим соответствующие. Вы – шкипер, ваше дело судовождение. А во всем, что касается стратегии и боевых действий, решение принимаю я. Буду вроде квартирмейстера.

– Квартирмейстер? – удивился Гринго. – Так это снабженец! Помните «Остров сокровищ»? Одноглазый Сильвер был квартирмейстером, а он же кок!

– Ни хрена подобного! – отозвался Карел, недавно одолевший «Флибустьерское море» Жоржа Блона. – Переводчик напутал. Не квартирмейстер, а квартер-мастер, начальник квартердека. Парусники, когда на абордаж сваливались, сталкивались бортами в районе квартердека. А квартер-мастер вел отборных головорезов, которые лезли на чужое судно с ножами и топорами. У него вообще большая власть была – команду держал, дисциплину, наказания назначал, ежели кто накосячит. Мог даже приказы капитана отменять!

– Точно! – подтвердил Белых. – Потому Сильвер и говорил: «Меня боялся сам Флинт». С чего бы ему бояться снабженца, сам подумай!

Лютйоганн, ни слова не разобравший из сказанного, с недоумением смотрел на боевых пловцов.

– Ви, рюсский, не уважайт дисциплинен. Ви есть очьен храбрий зольдатн, но нихьт понимайт порьядок. А милитердинст… военный слюжба как ви говорилль – порьядок унд дисциплине ист!

– Это у тебя получилась художественная истина, – ухмыльнулся Белых. – Но у нас, российских, собственная гордость. Помнишь: «На каждую вашу хитрость Россия ответит своей непредсказуемой глупостью»?

– Их бин «глюпост» говорилль нихт, – нахмурился Лютйоганн.

– Да не ты, а Бисмарк ваш! И вообще, раз уж служишь с русскими, Ганс – пора осваивать русский юмор. И еще кое-что, в плане сугубо командного языка. Иначе, боюсь, общения не получится, даже с греками.

– Да что – греки! – хохотнул Змей. Мичман не принимал участия в беседе: устроился возле большой бочки, застелил ее ветошью и принялся приводить в порядок свой арсенал. Сейчас он заканчивал чистить «СПП», четырехствольный подводный пистолет, с которым не расставался даже на суше. – Вот казачки тюрморезовские – это да. Могут не оценить ваших, обер-лейтенант, «арбайтн» и «цурюк!».

– Но как ше верде ихь командовалль…

Ганс Лютйоганн в растерянности переводил взгляд со Змея на Белых и обратно.

Белых встал с корзины, служившей ему стулом, отряхнул колени.

– Ну ладно, добры молодцы, позубоскалили и будя! Гринго, проводишь обер-лейтенанта в порт, на «Улисс». Ставлю задачу: подобрать ему рацию, из запасных, и научить с ней работать. Вечером проверю. Змей, Вий, остаетесь на базе. Карел – с дядей Спиро, и ствол прихвати. Старик отправится за собранными деньгами, мало ли что… Я в город, связь каждый час. Вопросы?

Глава восьмая

I

Из дневника Велесова С. Б.

«22 сентября. Напрасно я сцепился вчера с Фибихом – вот что. Можно было поговорить по душам с жандармом, и через полчаса англичанина и духу не было бы в Каче. Но что сделано, то сделано; лейтенант смотрит на меня неодобрительно, да и ладно – завтра с утра мне надо быть в Севастополе, а там, глядишь, и забудется. Это я об Эссене; доктор Фибих, ясное дело, никогда не простит мне своего унижения. Не дай бог теперь заболеть, надежда разве что на Пирогова. По меркам XXI века Фибих от него недалеко ушел, и еще вопрос, кто из них лучше разбирается в медицине…

Трястись на пролетке не придется – Корнилович доставит прямо к Графской пристани. В городе как манны небесной ждут результатов воздушной разведки. Вчера молодчага Лобанов-Ростовский нащелкал на смартфон (это наш главный инструмент фоторазведки) уйму кадров: корабли на якорях, длинные ряды палаток, горы ящиков и тюков, пушки, лошади… Второй день на плацдарме наблюдается непонятное шевеление. Эссен полагает, что союзники, наконец, решатся и двинутся на юг, и в этом я с ним, пожалуй, согласен. Тому есть множество признаков: солдаты снимают палатки, грузятся сотни обозных телег, пушки взяты на передки. На фотографиях видны отары овец и стада лохматых татарских лошаденок, при них пастухи в халатах и войлочных малахаях. Как и в «прошлый раз», крымчаки встречают интервентов с распростертыми объятиями.

С воздуха видны разъезды, снующие вокруг лагеря. Казаки, что ни день, берут пленных – вчера в Севастополь отконвоировали троих гусар из бригады Кардигана. Британской кавалерии «повезло» – бо́льшая ее часть была на транспортах, добравшихся до Крыма, и теперь англичане вовсю рассылают верховые патрули. Казаки увлеченно режутся с ними в заросших полынью балках и по берегам сухих ручьев, обе стороны несут потери.

История повторяется; Месуд-Гирей, потомок крымских ханов, с позором изгнанный османами и произведенный французами в майоры, зазывает земляков: сулит щедрую плату за скот и лошадей, вербует проводников и добровольцев в иррегулярную конницу. Татары того Месуд-Гирея слушают и валят валом; у шанцев их заворачивают назад казачьи разъезды. Непокорных рубят в капусту; торгашей порют плетьми и отнимают добро. Если поймают муллу – вешают тут же, на вздернутых оглоблях кибиток. Мимо Качи что ни день пылят конфискованные отары, стада и табуны.

Мы с Эссеном просидели полдня, перенося на карту данные фоторазведки. Тоже глупость – Зарин не хочет открывать севастопольцам, кто я такой, а начальство на «Адаманте», в свою очередь, категорически против того, чтобы я рассказывал о них хоть кому-то. В итоге страдает дело: вместо того, чтобы иметь информацию в реальном времени, с картинкой, занимаемся ерундой. Сегодня же поставлю вопрос – либо пусть с «Адаманта» дают добро на откровенный разговор с предками, либо я обойдусь без их разрешения. Дальше так продолжаться не может, в преддверии наступления противника надежные разведданные – первое дело.

А союзники и правда готовятся. Видимо, маршал де Сент-Арно (интересно, он и здесь болен раком?) и лорд Раглан наконец осознали, что время работает против них. Подхода англичан можно ждать до морковкиного заговенья, а русские тем временем подтянут достаточно войск и раздавят пришельцев. Единственное, что удерживало союзников – это полнейшая неясность на море. Они собирались загнать черноморцев под лавку, а вместо этого сами заперты в Евпаторийской бухте. Гидропланы наводят пароходофрегаты и миноносец на любую скорлупку, рискнувшую выйти в открытое море. Вчера к ним присоединился «Алмаз». Зарин сообщает, что дней через пять будет готов «Морской бык», и тогда незваным гостям станет совсем кисло. А уж если Корнилов решится вывести флот из Севастополя… впрочем, я забегаю вперед.

Заканчиваю писать; надо переговорить с Эссеном. Надеюсь, он простит мне эту отвратительную сцену с корабельным врачом…»

II

Одесса, Практическая гавань, пароход «Улисс». 22 сентября, капитан-лейтенант Игорь Белых, позывной Снарк

– Ну-ка, наведи на то корыто! – капитан-лейтенант показал на зеленую с белой полосой лодку, покачивающуюся метрах в пятидесяти от «Улисса». Черная короткая мачта на растяжках вант, длинный косой рей, обмотанный парусиной, сильно задранные нос и корма, – такие здесь называют «очаковская шаланда». На носу желтыми буквами во всю ширину борта: «Соня»; над планширем торчат три пары коричневых пяток. Чуть в стороне еще одна пара, побелее и поизящнее – явно женские.

Сиеста у них, злорадно подумал Белых. Расслабуха. Сейчас мы вас взбодрим…

– Зо! – важно кивнул Лютйоганн. – Заряшайт холёстой!

Набежали греки-номера. Один пробанил ствол куском толстого каната с щеткой из овечьей шкуры, другой вложил холщовый мешочек-картуз, поданный чернявым мальчонкой. Номер, банивший ствол, заколотил заряд; канонир оттянул молоточек ударника, покопался в кошеле, привешенном к поясу, извлек ружейный пистон. Насадил на шпенек запальной трубки, крикнул: «Эла!» Номера, ухнув, налегли на тали, дубовая подушка заскрипела, карронада наползла на борт.

Наводчик, босоногий парень лет двадцати с медной серьгой в ухе (Белых узнал в нем гребца, доставившего их с дядей Спиро к башне телеграфа), навалился на гандшпуг – дубовый, окованный железом рычаг. Чугунные ролики взвизгнули по латунной дуге, кургузый ствол повернулся на шкворне. Грек присел, проверил прицел и закрутил винт под казенником. Ствол опустился, ловя отверстым жерлом несчастную «Соню». На шаланде угрожающих приготовлений не заметили – лишь одна из пяток дернулась и почесала соседку.