Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 50)
«Мухи им, вишь, досаждают. Вот и разгоним, надо идти навстречу пожеланиям одесских рыбаков…»
Наводчик махнул рукой, отскочил, остальные последовали его примеру.
Лютйоганн вопросительно глянул на начальство. Белых кивнул, немец каркнул: «Фойер!» – грек-канонир, закусив губу, дернул обшитый кожей шнур.
Грохнуло; каронада отрыгнула сноп белого дыма. Пушечный удар прокатился по всей Практической гавани, отразился от берегового обрыва, распугал голубей, облепивших парапеты лестницы. Когда пелена рассеялась, Белых увидел, как на раскачивающуюся шаланду лезут из воды двое. Третий приплясывал на корме, гневно орал и размахивал руками, будто пытаясь изобразить оптический телеграф. Простоволосая, расхристанная девица в юбке, подоткнутой так, что до колен открывала смуглые ноги, голосила, обняв мачту. Надо полагать, это и есть та самая Соня…
В ушах звенело – хоть и стреляли полузарядом, а голосок у турецкой «орудии» оказался неслабый. Белых поковырял пальцем в ухе, потряс головой. Не помогло.
– Гут! – сказал Лютйоганн. – Баньит, закрывайт!
– Что ж, герр обер-лейтенант, я доволен. Считаю, этот расчет готов, будем надеяться, в бою не подведут. Ребята шустрые.
– Йа! – произнес немец. – Зер гут, ошшень хорошьё! Только драй… трьи дьень, училль. А другой – абер совсьем глюпий мушик. Как это ин руссиш… сволошшь! Аус иим вирд нихьтс… нитшего не умейт!
И кивнул на прислугу карронады номер три, понуро столпившуюся возле своего орудия. Пять минут назад Лютйоганн устроил им страшенную головомойку после того, как они десять минут возились с заряжанием, да так и не смогли произвести выстрел. Подъесаул Тюрморезов, тоже наблюдавший за учениями, матерно обложил горе-пушкарей и пообещал отдать в выучку к уряднику Прокопию Дудыреву. Урядник, до того как попасть в таможенную стражу, состоял батарейцем в одном полку с Тюморезовым, артиллерийскую науку знал туго и вбивал ее в непутевые головы волосатым, устрашающих размеров, кулачищем. Греки, особенно молодые, боялись Прокопия до икоты, но каждое его слово ловили, как откровение пророка. Белых ухмыльнулся – происходящее чем дальше, тем больше напоминало ему сцены из романа Алексея Толстого. В самом деле: немец-капитан, неумелые, старательные матросы, потешная пушечная пальба. И белое с косым крестом полотнище на флагштоке…
Боевая подготовка шла ударными темпами. Лютйоганн гонял команду в хвост и гриву; Тюрморезов не отставал, надрючивая казачков и греческих волонтеров в непростой науке абордажа. Белых шутил, что подъесаул куда больше, чем он, похож на «мастера квартер-дека». Уж очень колоритен был казак, когда с бебутом в зубах перелетал на канатной «тарзанке» через фальшборт, на пришвартованную к «Улиссу» барку.
Дядя Спиро ухмылялся в усы, глядя на эти воинственные приготовления. На нем снабжение: провиант, запасной такелаж, плотницкий припас, уголь, машинная смазка, вода – то, без чего пароход не уйдет не то, что в пиратский набег, но даже в каботажный рейс до Николаева.
Сейчас дядя Спиро сидел на крышке светового люка, посасывал изогнутую трубку и отдыхал. Белых с удовольствием вдохнул табачный дым. Сам он не курил и терпеть не мог сигаретную вонь. «Трубочное зелье» – дело другое, тем более на палубе каперского карабля.
Сладкий аромат греческого табака смешивался с ароматом ружейной смазки. Карел протирал промасленной тряпочкой «Корд» – крупнокалиберный пулемет должен стать главным дальнобойным оружием «Уллиса».
Белых еще раз обозрел суетящихся «номерков» и вслед за Лютйоганном и Тюрморезовым полез по трапу вниз. Предстояло окончательно утвердить планы кампании.
Двухсотсемидесятитонный «Улисс» (в девичестве «Саюк-Ишаде»), судя по судовым документам, был спущен на воду в 1839 году. Возраст, достаточно солидный для времени, когда техника идет вперед семимильными шагами. Две английские балансирные машины с медными котлами сообща выдавали до ста индикаторных сил. Они приводили во вращение широкие, выкрашенные в красный цвет колеса, сообщавшие пароход до девяти узлов при слабой волне. Под парусами – «Улисс» нес вооружение бригантины – он давал до шести узлов в полный бакштаг. На острых курсах было еще хуже – «Саюк-Ишаде» еле-еле шел в галфвинд.
Приписанный к эскадре египетского бея, пароходик нес сильную для своих размеров артиллерию – четыре двадцатичетырехфунтовые каронады, снятые с разбитого при Синопе фрегата «Аунни-Аллах», и медную погонную десятифунтовку.
Планируя операцию, Белых рассчитывал прежде всего на свое оборудование и вооружение. Место погонной пушки на полубаке занял «Корд»; поверх шканцев соорудили наклонную аппарель, на которую втащили «Саб Скиммер». Для этого пришлось приподнять на метр с лишним гафель бизани, вконец испортив и без того неважные ходовые качества под парусами. Но Белых не горевал – угля брали с двойным запасом в расчете на двухнедельное крейсерство.
Выход в море назначили на двадцать пятое; к этому времени и Лютйоганн, и Капитанаки обещали закончить все приготовления. Белых торопил их, как мог: мало ли что придет в голову Строганову? Пока власти к ним благоволят, но кто знает, надолго ли? Да и Фро вполне могла выкинуть какое-нибудь неожиданное коленце. Белых честно пытался отговорить ее от участия в экспедиции, но Ефросинья Георгиевна проявила неожиданную твердость.
– Вы сами виноваты, Жорж! – мило улыбалась она офицеру. – Не надо было спасать меня от турок. А теперь не обессудьте, я у вас в долгу и не отпущу на такое опасное предприятие. Мало ли что с вами случится, а мне потом что – снова слезы лить?
Капитан-лейтенант, вконец смущенный, замолкал и старался отвлечься на более приятные материи. Фигурка и прочие дамские стати были у Ефросиньи Георгиевны выше всяких похвал: Белых уже имел счастье оценить их в самых интимных подробностях. Две ночи они провели в роскошных апартаментах гостиницы «Лондонская» (одиннадцатый номер на Бульваре). На робкое возражение: «А как же ваша репутация, Фро?» – Казанкова лишь загадочно усмехнулась и той же ночью много порассказала о своих петербургских похождениях. Капитан-лейтенант удивлялся: а он-то судил о здешнем слабом поле в понятиях, почерпнутых из Тургенева.
Ефросинья Георгиевна Казанкова, в девичестве Трубецкая, еще в стенах Смольного института отметилась на ниве амурных приключений. Затем последовало замужество, несколько громких адюльтеров и трагическая развязка: муж ее, лейб-кирасирский ротмистр, скончался от жестокой простуды, подхваченной на очередной дуэли, причиной которой стала его благоверная. Овдовевшая красавица продолжала блистать в свете и эпатировать столичных ханжей скандальными романами. Покончила с этой идиллией интрига с участием одного из великих князей; Ефросинье Георгиевне намекнули, что ее присутствие в обеих столицах нежелательно, и она уехала на юг, в Новороссию, под крылышко к дяде.
Провинциальная скука быстро утомила ветреную особу. Одесское общество оказалось уныло, добродетельно до зубной боли – что бы ни писали пушкинисты об одесской ссылке поэта – и насквозь просвечено местными сплетницами. Оставались юные поручики и мичманы (военная молодежь мотыльками вилась вокруг столичной дивы), но им не хватало привычного Ефросинье Георгиевне лейб-гвардейского лоска. Она стала задумываться об Италии, этой извечной Мекке русской аристократии, но тут началась война. Начитавшись в девичестве Байрона и Дюма-отца, Фро жаждала с головой кинуться в новую, невиданную жизнь, в которой есть все, чего она была лишена в Петербурге: скрип корабельных канатов, звон клинков и пушечный гром, огромные греческие звезды над мачтами и подлинное, не втиснутое в рамки светских приличий, кипение страстей. Так что и турецкий плен, и невиданные освободители в лице Белых и его бойцов пришлись как нельзя более кстати. Урожденная княжна Трубецкая готовилась примерить на свои каштановые кудри треуголку принцессы корсаров, а капитан-лейтенант с ужасом осознавал, что не ему становиться на пути этого стихийного бедствия. Да он и не рвался: при всех романтических тараканах в своей прелестной головке, Ефросинья Георгиевна прекрасно знала четыре языка: английский, французский, итальянский и испанский – и немного говорила по-гречески.
Она уже успела стать на «Улиссе» своей. Без разговоров заняла сразу две каюты: одну для себя и вторую, совсем клетушку, – для служанки. Дядя Спиро косится на незваную гостью с подозрением, но Фро и тут не растерялась – сумела обаять жену старого контрабандиста, сухопарую и весьма решительную гречанку с неприветливым лицом, украшенным редкими усиками над плотно сжатыми губами. На Молдаванке ее звали «мама Капитанаки»; она командовала супругом и детьми ничуть не хуже, чем тот распоряжался на «Клитемнестре». И в отсутствие дяди Спиро заведовала другой частью «семейного бизнеса» – крошечной