Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 39)
«…Екарный бабай, было же сказано – не высовываться!..»
За спиной грека прозвучала скупая, на два патрона, очередь – Змей законтролил очередного краснофесочника. Старик Капитанаки не стал оборачиваться, только вздрогнул и еще больше втянул голову в плечи. Греку было нехорошо – Белых видел, как он бледнел, переступая через трупы, устилавшие палубный настил «вапоры». А когда дядя Спиро узрел турецкого офицера, которому досталась очередь из «Корда», спецназовцу пришлось даже подхватить старика – нервы не выдержали демонстрации мощи патрона «двенадцать и семь».
– Сегодня вечером мы будем пить цикудью, – произнес грек. Он уже оклемался, голос звучал твердо, с торжественными нотками. – И после второго кувшина я встану и скажу слово. Громко скажу, чтобы все слышали: и Апостолокакис, и Коля Не Горюй с Пересыпи, и Авдей-рыбак, и одноглазый Христолиди с сыновьями, они тоже придут… Я скажу всем – к Рождеству русские будут на Босфоре, а на Святой Софии поднимется православный крест. Потому что, кирие, если у императора Николая есть хоть двести таких воинов, как твои дьяблосы, – с вами нельзя сражаться. Я только не понимаю, почему русский царь не прикажет вам вытащить султана Абдул-Меджида из дворца Долмабахче́ и проволочь за ноги по улицам Константинополя? Его головорезы – от бея, офицера низама до албанского арнаута, да поразит их проказа, будут разбегаться и прятаться при звуке ваших шагов. Они побросают мылтыки и станут молить своего Магомета, чтобы вы не обратили взгляды в сторону их укрывищ!
«А я больше не «нэарэ» – молодой человек», – отметил Белых. Теперь грек называл его «кирие» – «господин», «владыка». Воистину, доброе слово и автомат могут растопить любое сердце…
– Красиво излагаешь, дядя Спиро, – усмехнулся офицер. Ну как объяснить старику, что нет у царя Николая двух сотен боевых пловцов? Даже двух десятков нет.
«…Ничего, еще не вечер…»
– А насчет султана – прикинем. Мысль интересная.
– Командир, тут еще люк! Канатный ящик, чи шо…
Белых обернулся. Гринго растаскивал тюки, наваленные перед грот-мачтой. Страхует его Змей с «АДС». Мичман Кокорин верен себе: на автомат навешано все, что только предусмотрели конструкторы. Глушак, коллиматор, ЛЦУ на мушке… Змей обожает внешние эффекты – вон и боевой нож на американский манер, ручкой вниз, на груди. Нож у него особый – увидев такой, Рэмбо удавился бы от зависти. Змей специально ездил в Златоуст, лично делал заказ тамошнему знаменитому кузнецу. Ждать пришлось полгода, обошелся нож в полтора немаленьких месячных оклада, зато лезвие, все в разводах дамаскатуры, рубит строительные скобы.
Гринго оттащил в сторону последний мешок, взялся за рым, вделанный в крышку люка, и вопросительно глянул на напарника. Змей коротко кивнул и извлек из кармашка на разгрузке «Зарю». Гринго рывком откинул крышку, откатился и встал на колено, ловя стволом проем люка, Змей сорвал кольцо и швырнул шипастую сферу в черноту. Грохнуло; палуба затряслась, из люка выметнулись клубы белого дыма, и тут же, перекрывая остальные звуки, раздался контральтовый женский визг и многоэтажные матерные ругательства, употребляемые без малейшего намека на чужеродный акцент…
Глава четвертая
I
За нами торжественная линия парусных линкоров Черноморской эскадры: «Великий князь Константин», «Двенадцать апостолов», «Париж», «Три святителя», «Варна». За ними – «Селафаил», «Уриил», «Ягудиил», «Императрица Мария», «Ростислав». Дальше, на фоне фортов, чьи пушки перекрывают вход в древнюю Ахтиарскую бухту, фрегаты – «Кулевчи», «Мидия», «Сизополь». У самых бонов лениво дымит «Громоносец».
Любимое мое занятие в свободные минуты (коих не так много) – рассматривать этих красавцев, увы, уже обреченных неумолимой поступью технического прогресса. Меня завораживает этот лес мачт, переплетение снастей, реев, за которым порой не видно противоположного берега. И всякий раз я даю себе слово под любым предлогом напроситься в гости на один из парусных линкоров.
С берега, со ступеней Графской пристани, сложенных из белого инкерманского камня, на нас смотрят тысячи глаз. Здесь с утра до ночи полно народу: рубахи солдат, матросские робы, пестрые платки баб, торгующих бубликами, таранькой и горячим сбитнем из огромных медных самоваров. Они жадно рассматривают наши корабли; и стоит кому-то помахать с борта рукой, как вся Графская пристань разражается приветственными воплями, вверх летят шапки и бескозырки.
Я был на берегу всего раз, на следующий день после нашего прибытия в Севастополь, когда Зарин со старшими офицерами поехали представляться севастопольским властям. Взяли и меня; в приватном разговоре Зарин попросил не распространяться, кто я на самом деле. Мол, там видно будет – а пока меня представили инженером, наблюдающим за механизмами летательных машин. Эссен настрого велел своим подчиненным-авиаторам следить за речами и не злоупотреблять визитами в город. Особенно досталось Лобанову-Ростовскому как самому не воздержанному на язык.
Принимал нас князь Александр Сергеевич Меншиков; правнук петровского фаворита и бывший морской министр прибыл в город сравнительно недавно. Он состоял чрезвычайным послом в Константинополе, но с началом войны решил вернуться в Севастополь. Князь ожидал в скором времени высадки экспедиционного корпуса, и теперь, когда опасения подтвердились, готов взять руководство обороной в свои руки.
Кроме Меншикова, присутствовали вице-адмиралы Корнилов и Нахимов и контр-адмирал Истомин; надо было видеть, как смотрели на них наши офицеры! Те, чьи портреты украшали учебники по истории и военно-морскому искусству, чьи бюсты стояли в залах Морского корпуса.
Флотоводцы видели гостей из будущего не в первый раз. Вечером двенадцатого сентября, когда наш отряд, конвоируемый «Владимиром», встал в виду севастопольских фортов, Бутаков с Зариным отправились на берег. Несколькими часами позже они вернулись на «Алмаз», но уже в сопровождении Корнилова с Истоминым. Адмиралы не могли поверить собственным глазам: вот они, невиданные корабли под Андреевскими флагами, поразительные механизмы, орудия… И главное – люди, офицеры и матросы, прибывшие из горнила другой, страшной войны. Осмотр затянулся допоздна; договорились, что на следующий день офицеры нашего отряда будут уже официально представлены севастопольским властям.
Наутро, после подъема флага, вестовые кинулись отпаривать и утюжить форменное сукно, крахмалить воротники, галстухи, надраивать до солнечного блеска пуговицы с якорями. В кают-компании наблюдалась легкая паника – сабли, шляпы и прочее, полагающееся к парадным мундирам, нашлось хорошо если у каждого третьего. У прапоров по адмиралтейству и мичманов-авиаторов такого вообще отродясь не водилось. Офицеры «Алмаза», из кадровых, оказались запасливее – каюты бывшей яхты царского наместника мало уступали гостиничным номерам. А вот на «Заветном», в его тесноте, только законченному педанту пришло бы в голову хранить в каюте никчемное парадное барахло.
Сомнения разрешил Зарин: офицерам велено было быть на представлении князю в белых кителях с погонами, в фуражках, при старшем ордене и кортике; саблю иметь только командирам кораблей. «Откуда предкам знать, какая у нас форма? – рассудил он. – Главное, чтобы все были одеты единообразно, а то какой-нибудь буквоед нацепит положенные по Уставу шляпу, двубортный мундир и эполеты…»
Вот что значит отсутствие военной косточки: глядя на эти приготовления, мне приходилось прикладывать изрядные усилия, чтобы сохранить серьезность. И тем сложнее было отмахнуться от возникшего в тайных уголках подсознания (или все же сознания?) порыва: пошить тайком джедайский плащ и пройти по ступеням Графской пристани, скрыв личину под глубоким капюшоном. А потом кэ-э-э-эк достать джедайскую, синего пламени, электросаблю, заботливо отполированную по всем граням надрюченными боцманом матросиками, да кэ-э-эк взмахнуть над головой с молодецким посвистом! Но… «мечты, мечты, где ваша сладость…»
В девять тридцать к «Алмазу» подлетела гичка с посыльным офицером. Приказом начальника над Севастопольским портом, капитана первого ранга Ключникова, нам велено встать у бочек. Что мы и проделали под приветственные крики с берега и кораблей. Белокаменные ступени Графской пристани были черны от публики; ванты, реи парусных «линкоров» сплошь унизаны матросиками. Слухи быстро разнеслись по городу, и теперь всякий, от мала до велика, знает о невиданных пришельцах.
Подозреваю, не у одного меня шевельнулся в душе червячок, когда наш отряд встал под прицелы орудий линкоров. Может, пушечные порты и были откинуты, ради пущего парада, но осадочек, как говорится, остался.
Хотя – трудно винить Корнилова с Нахимовым за то, что они приняли меры к тому, чтобы гости не учинили какой-нибудь пакости. Время военное, мало ли что?
«Алмаз», несущий на грот-брам-стеньге брейд-вымпел командира соединения – белый флажок с косицами, украшенный Андреевским крестом, – дал положенное число залпов, приветствуя старшего на рейде адмирала, русский военно-морской флаг и крепость. Ему вторило орудие с «Заветного»; в ответ линейная шеренга окуталась дымом приветственного салюта, и мне показалось, будто небо обрушилось на мачты…