Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 23)
Насколько хватает глаз, на поверхности моря – корабли. Над водой повисла рваная черная пелена, и в разрывах мелькают мачты, паруса, паруса, паруса… Глаз с трудом различает в этом грандиозном построении отдельные кильватерные колонны: порой они движутся уступами, с неравными интервалами. Видно, как пароходы, надрываясь, тянут за собой парусные транспорты – пенные валы расходятся из-под колесных кожухов, сливаясь с кильватерными струями соседей. Все море в дыму и белесых полосах.
Флот. Армада. Орда.
– Как же вас… э-э-э… топить, таких страшных? – осклабился Лобанов-Ростовский. Он сидел на месте эссеновского наблюдателя, Кобылина. Тот был изрядно недоволен и даже повздорил с командиром, но куда там! Прапор вовремя сообразил, что в этой операции на первом месте будут не бомбы и даже не его любимый «Льюис», а маленькая черная коробочка, которую гость продемонстрировал на совете.
И вот, пожалуйста: князь первым разобрался в кнопочках и рубчатых колесиках, и теперь драгоценную машинку доверяли только ему.
Что ж, все верно, подумал фон Эссен. Эта штучка сейчас важнее любого из аппаратов. Гидропланы – глаза отряда, но пока долетишь до своих кораблей, пока сбросишь вымпел, да пока его выловят и откупорят… А тут – сразу. «В реальном времени», как говорит пришелец.
«…Необычная фраза – разве время может быть «нереальным?»
Эссен завалил аппарат на крыло, «М-5» послушно описал широкую дугу. Теперь они шли довольно низко; в глазах рябило от мелькания мачт и белых полос на черных бортах.
Это тоже проблема, отметил Эссен. Их всех, а наблюдателей в особенности, хорошо натаскали на распознавание силуэтов кораблей. Любой пилот с любого ракурса опознает что «Гебена», что «Кагул», что родную авиаматку. А эти – все на одно лицо: три, реже две мачты, ровный брусок корпуса, иногда – огрызок трубы. Колесные пароходы выделялись массивными кожухами, но и они, как близнецы-братья: поди отличи какой-нибудь «Могадор» под триколором Второй империи от «Файербранда», на чьем гафеле плещется «Юнион Джек»?
А вот этот опознать проще: изящный в своей громоздкости корпус, пушечные порты, в три ряда опоясавшие высоченный борт, две трубы пачкают черноморское небо копотью. «Наполеон», шедевр великого судостроителя Дюпюи де Лома. Не плавучая батарея, не переделка парусного корабля – винтовой «линкор» специальной постройки, символ французского превосходства на море. Девяносто пушек, двадцать два пексановых орудия на гондеке и верхней палубе; мощнейшая для своего времени девятисотсильная машина. Французы основательно подошли к проектированию – у них получился корабль совершенно нового типа, оснащенный всеми техническими новинками. Под парами «Наполеон» развивал немыслимые для британских «Бленхеймов» тринадцать узлов. За это пришлось расплачиваться скромным запасом хода и высокой, в полтора раза больше, чем у «одноклассников», стоимостью, зато теперь «Наполеон» представлял некоторую опасность даже для «Алмаза» с его девятнадцатью узлами. Правда, угроза была скорее гипотетической – дальность стрельбы гладкоствольных пушек не идет ни в какое сравнение с дистанциями, доступными нарезным скорострелкам.
Забавно, усмехнулся фон Эссен, пушки французской системы будут бить по французским же судам! Впрочем, в охранении каравана идет Роял Нэви, а русским «Канэ» и «гочкисам» не впервой дырявить борта кораблей, заложенных в Чатаме и Ньюкастле.
Летнаб вытащил пулемет и принялся пристраивать его на самодельный шкворень. Кокпиты «М-5» лишены турельных установок и приспособления для ружей-пулеметов «Мадсен» и «люсек», которыми вооружали гидропланы, приходилось мастерить кустарно, силами авиаотрядов. Лейтенант пихнул Лобанова-Ростовского локтем, а когда тот оглянулся – помотал головой. Патроны следовало экономить.
Князь пожал плечами, но спорить не стал. Извлек из парусиновой сумки, привешенной к внутренней стороне борта, массивную ракетницу. Переломил, впихнул в казенник картонный патрон, прицелился. Ракета, прочертив дымную полосу, воткнулась в воду саженях в десяти по курсу «Наполеона». Это сколько угодно, ухмыльнулся Эссен, сигнальных ракет на «Алмазе» полно. Пусть лягушатники понервничают.
Это был уже третий визит к каравану. В прошлый раз Марченко рискнул пройти на бреющем совсем низко, на уровне палуб, между двумя колоннами пароходов, волокущих на буксире транспорты с войсками. И нахально подрезал одну из «сцепок» – заложил крутой вираж прямо перед бушпритом пароходофрегата, не обращая внимания на суматошную пальбу из ружей. Лобанов-Ростовский рассказывал, как «англичанин» в панике обрубил буксирные концы и выкатился из строя, а лишенные тяги парусные калоши навалились друг на друга бортами и сцепились реями – видимо, рулевые при виде гидроплана в панике попрятались. Что ж, и то польза…
Прапорщик продолжал клацать ракетницей, одну за другой выстреливая по французскому линкору сигнальные ракеты. Вот красная рассыпалась искрами о борт; белая мелькнула над самой палубой, еще одна красная отскочила от какой-то снасти и упала, брызгая огнем, на шканцы. Вокруг нее тут же засуетились люди. Замелькали ватные комки дыма – с корабля отвечали ружейным огнем.
«Ну нет, это мы уже проходили! Пуля Минье, конечно, дура набитая, но ведь может сдуру и угодить, куда не надо! Вон их сколько, стрелков, кому-то в конце концов повезет – просто по закону больших чисел. Так что хватит, пожалуй, наглеть…»
Эссен решительно повел аппарат в набор высоты. Черно-белый плавучий сарай с трехцветным флагом на корме, именуемый «винтовой линейный корабль «Наполеон», ухнул вниз. Прогулка закончена, пора домой. Следующий визит англо-французской армаде они нанесут уже не в одиночку – и не налегке. Это будет совсем скоро, завтра. Союзникам понравится.
II
На трофейный угольщик я отправился по просьбе фон Эссена. Турецкую посудину спешно превращали в авиатендер; дело это требовало хозяйского пригляда, ведь теперь авиаторам предстояло действовать именно отсюда.
На «Морской бык» (так переводится с турецкого «Дениз бога») меня сопровождал эссеновский наблюдатель Кобылин. Летнаб был неразговорчив: он тяжело переживал «предательство» командира, который отправился в полет с Лобановым-Ростовским. И хмурился всякий раз, когда я щелкал тангентой, вызывая «Тридцать второго».
«Тридцать второй» – это теперь позывной прапорщика. Князь действительно лучше других освоил рации и пожинал заслуженные плоды.
Фон Эссена ждали над «Морским быком» минут через десять, делать было совершенно нечего. Я облокотился на ограждение мостика и принялся лениво озирать палубу.
Пароход «Дениз бога» (2500 тонн водоизмещение, 1200 индикаторных сил, порт приписки Измир) на поверку оказался не совсем угольщиком. Это был английский сухогруз, конфискованный турками с началом войны в каком-то из левантийских портов. Новые владельцы немилосердно обошлись с судном – два из трех вместительных трюмов, приспособленных под генераль карго, сделали насыпными. Сейчас они на три четверти завалены дрянным маслянистым углем из провинции Зонгулдак; в носовом, оставленном в первозданном виде, нашлось некоторое количество строительного леса – доски, брусья, бревна. Это было как нельзя более кстати: уже четвертый день на палубе «турка» стучали молотки и визжали ножовки. Сооружали пандус для гидропланов, а из остатков пиломатериалов сколотили трехъярусные нары для пленных англичан. Они сами и работали за плотников – после того как боцман Терентий Перебийвитер, приставленный приглядывать за работами, посулил поощрительные порции рома.
Баталерки отряда эта щедрость отнюдь не истощила: немало крепчайшего, черного, как деготь, пойла было взято на «Фьюриесе» вместе с другой провизией. Бочки с солониной, маслом и говяжьим жиром, кули сухарей, муки и гороха навалили на дощатые щиты, уложенные поверх груд угля. Подакцизный же товар – ром, джин, бренди – заперли в канатном ящике, приставив к нему матроса с карабином. Во избежание.
Более изысканные напитки отправились на русские корабли вместе с богатой обстановкой и столовым серебром кают-компании: боцманы с буфетчиками своего не упустили.
Не обошлось и без курьезов. В списке взятого на «Фьюриесе» добра фон Эссен обнаружил бочонок чистого спирта и немедленно наложил на него лапу. Мичман Арцибашев, занимавшийся на правах ревизора учетом и распределением трофеев, пытался спорить, но лейтенант и рта ему раскрыть не дал. «А вот кончится газолин, мне что же, на Духе Святом летать? Нет уж, голубчик, мотор силой молитвы не заведется, ему горючку подавай! А этот спиритус вини – милое дело, девяносто пять оборотов, готовое топливо! Развести на треть керосином, касторки в маслобак – лети, не хочу!»
На вопрос, где он возьмет бочку керосина, фон Эссен лишь ухмыльнулся. Сразу после совета, на котором был оглашен факт Переноса, авиаторы учинили ревизию горючих жидкостей. Самый большой запас, железная бочка с выдавленным на боку клеймом «Бр. Нобель», на две трети заполненная керосином, отыскалась в боцманской каптерке, заваленной банками краски, кистями и комками ветоши. Боцман сражался за нее, как гладиатор: «Да что ж такое деется, вашсокобродие, хас-с-спадин капитан первого ранга! В чем же я тяперя кисти буду отмачивать? А краску чем разводить? Соплями?» Но требования стратегии взяли верх, находка поступила в безраздельное распоряжение фон Эссена. В тот же день он со скандалом изъял у доктора Фибиха двухведерную аптечную бутыль касторового масла; еще одну, поменьше, раздобыл на «Заветном» Марченко.