Борис Баклажанов – Костенька, зачем? (страница 3)
«Вот же неугомонная старая ведьма»… – пронеслось в голове его, и даже не подумалось, что мысли эти не к добру. Отругав мысленно старуху ещё несколькими не самыми приличными из слов, Константин махнул рукой в никуда. Обойдётся! Он обошёл аналой, и остановился у лестницы, рядом с которой величественно висели иконы. Замер, глядя святому, увековеченному на полотне, в глаза. Что-то кольнуло в сердце хранителя храма… нечто вонзилось иглой, прошло сквозь, и попало в самую душу. На какое-то время Константин замер, не в силах отвести взгляд. Нехорошее липкое предчувствие окутало его вместе с мокрыми ногами – оно, подобно туману, обволакивало и ложилось мелкими каплями на тело. Казалось, что мир встал на паузу: звуки пропали, сердце сжималось от неясной и раннее незнакомой боли. Он попробовал отвернуться, и это удалось ему лишь спустя несколько раз. Константин дёрнулся всем телом, и тяжело задышал. Схватившись за сердце, он опустил глаза в пол, а свободной рукой вытер выступившие на лбу капли пота. Разум пытался подобрать объяснение происходящему: здоровье не то, потратил слишком много сил там, в лесу, да, и возраст уже приличный… Он провёл ладонью по голове, и, взяв все силы в руки, ступил на лестницу. Спустя минуту он уже поставил свечу на стол посередине, и в очередной раз тяжело вздохнул. Да, разум объяснил всё логически. Но сердце… Сердце старика чуяло, как что-то идёт не так.
Константин распахнул глаза. Рассветные лучи не спешили мягко осветить его скромное жилище: проснулся он уж слишком рано. Осмотревшись, он свесил ноги с кровати, потянулся, и глубоко зевнул. После неспокойной ночи голова гудела. Мысли лезли в голову подлые, нетипичные для мыслей священнослужителя. Новый день не принёс улыбки, желание жить испарилось так, как испаряется утренняя роса в жаркий летний день. Сама только идея о том, что необходимо одеваться, умываться, и спускаться вниз сводила его с ума. Ещё какие-то мгновенья, и всё начнётся сначала… Сонные соседи будут шоркать ногами, дверь противно звенеть каждый раз, когда кто-то через неё проходит, народ непременно будет зевать на утренней службе, а ведь ещё и задавать свои идиотские вопросы они обязательно станут… Как же всё надоело! Нехотя он поднялся, и подошёл к маленькому окну, через которое было видно если не всю, то почти всю деревню. Выглянул. Судя по всему, до рассвета время есть. Стоило бы успеть привести в порядок не только себя, но и храм, однако… однако он знал, что не будет тратить время на подобные – и главное, привычные! – дела. Почему? Константин не понимал. Просто знал, – и точка. Он бросил взгляд на не заправленную кровать, и впервые за долгие-долгие годы махнул на это дело рукой. В углу нашёл ведро с ледяной водой. Умылся. Бегло натянул на себя брюки, рубаху и ботинки. Спустя несколько минут дверь в церковь захлопнулась. Он ушёл.
Правда, надолго уйти не получилось. Сидя в уличном туалете, Константин услышал, как под чьими-то ногами захрустел снег. Проглотив ругательство, он поспешил закончить свои дела, но не вышел из туалета – прислушался. Шаги становились всё ближе… Шаг гостя был мягким, – почти беззвучным. В голову тут же прокралась не лучшая для священника мысль: может, притаиться в туалете, и сделать вид, что его здесь нет? Некто прошёл мимо, и спустя пару минут он услышал глухой стук в дверь храма. Ещё минута, и противный лязг дал о себе знать – кто-то, не дожидаясь приглашения, зашёл внутрь. Злость окатила Константина так, как окатывает ведро ледяной воды –
Ангелина моментально обернулась. Губы растянулись в улыбке, пухлые щёки покрыл румянец. Она словно с облегчением выдохнула, и отвела от Константина взгляд больших зелёных глаз.
– Вы здесь…
Константин прочистил горло, – М… да. Отходил по делам…
– Это хорошо… А-то я уже начала переживать! Думала, что разбужу вас, а когда заметила, что здесь никого… ох… даже не хочу говорить, что за мысли меня посетили!
Константин вымученно улыбнулся. Обычно его умиляла эта непосредственность Ангелины: соседская девчонка была такой с самого детства. Простой, немного наивной, а главное, с большим и добрым сердцем. Её вера вдохновляла Константина, но сегодня… она показалась ему настолько глупой, что челюсти заскрежетали от раздражения.
– И что же ты подумала, милая? – спросил он, не скрывая сарказма в голосе, – Куда я мог деться с утра пораньше? В лес убежал? – усмехнулся он.
Ангелина замерла на пару секунд, набралась смелости, и посмотрела священнику в глаза, – Я… я об этом и хотела поговорить… как вы узнали?
Он закатил глаза, не скрывая своего раздражения, – У меня дела. – сказал, как отрезал, он, – Если хочешь что-то обсудить, – подойди ко мне после службы. А пока я занят.
– Но это важно…
Не желая слушать, он круто развернулся. Остановился у двери, намереваясь уйти, и тихо сказал: – Уверен: это подождёт.
Но Ангелина, кажется, уверенности этой не разделяла. За шаг она оказалась рядом, и положила руку ему на плечо, – Не уходите… вы мне нужны…
Он опустил голову. Не оборачиваясь, спросил: – Что тебе нужно?
– Я вчера разговаривала с Тамарой… – начала объяснять она, – Она рассказала мне, как слышала детский голос… рассказала, как у неё украли крест. Мне страшно, батюшка! Очень. У меня ведь сын…, а что… что если он украдёт моё дитя? Я… тут кое о чём подумала…
Константин почувствовал, как лицо начало багроветь. Раздражение зародилось где-то внизу живота, и быстро бежало вверх – через сердце, проникая в разум. Мысли его начали прыгать от злых до безумно злых, челюсть сжалась, а голова заболела лишь сильнее. Ещё никогда в жизни он не чувствовал подобное: раздражение, презрение и, главное, отчуждение. Почему эта девка, в принципе, решила, что он обязан её успокаивать? Он священник, а не её отец! Он попытался взять себя в руки, но увы, сумел выпалить лишь:
– И ты туда же? – перебил он
– Простите? – она обогнула его, и постаралась на него взглянуть.
Он вынужденно развернулся. Ангелина стояла к нему так близко, что он сумел уловить её запах – чёрна смородина, свежесть мороза и, конечно, сладковатый запах молодости. Таких ароматов он не ощущал никогда. Константину пришлось отойти от двери, чтобы не стоять так близко к прихожанке. Он потёр лицо ладонью, и сказал:
– Ну, ладно, Тамара…, но ты-то что? Молодая же!
– Я вас не понимаю… – честно ответила она, – Вы считаете, что Тамара… это придумала?
– Может, не придумала! – на выдохе сказал он, – Может, и правда верит в то, что говорит. Но ты? Я? Мы в этот бред верить не обязаны. Может, когда-то она могла чему-то научить…, но сейчас? Тамара выжила из ума! Не стоит воспринимать её всерьёз.
Лицо Ангелины переменилось. Что-то схожее со страхом пробежало во взгляде. Она сглотнула, и…
– Вы… вы уверены, что бояться нам нечего? – тихо спросила она.
– Более чем. – ответил он, и с грохотом захлопнул за собой дверь.
Константин никогда не был фанатом лесных прогулок. И какой только в этом толк? Бездумно идти неведомо куда, ноги устают, а дыхание учащается, если прибавить темпа. Это глупо! В обычной жизни Константин предпочитал коротать время в себе – размышляя о чём-то, иногда предаваясь фантазиям. Так как деревня была небольшой, на ссутулившиеся плечи его легла не только роль проповедника, но и иконописца. Он любил проводить время с кистью в руках. По утрам он предпочитал заниматься литературой: переписывал книги, что теряли внешний вид, записывал собственные мысли и ощущения, иногда вспоминал то, о чём в детстве рассказывал отец, и тоже переносил слова на бумагу. Ночами Костя любил смотреть в небо, представляя себе то, как где-то там, за плотным слоем космической пыли, восседает господь Бог. Он любил мечтать. Любил думать, анализировать, общаться с народом. В начале лунного цикла Константин отдавал себя творческим делам, в конце, когда луна пухнет, подводил итоги. В их деревушке дням недели предпочитали лунный календарь. Свою жизнь он любил. В те редкие моменты, когда-таки приходилось покидать родные стены, и выходить в относительно большой мир, он предпочитал проходить по центральной улице деревни. Неважно, куда он шёл – в колодец за водой, к соседке за свежими яйцами или в лес за ягодами – всё равно! Константин выходил с самого раннего утра, и медленно шёл по деревне, часто останавливаясь, чтобы поприветствовать народ. Но не сегодня. Не сейчас. Это утро очевидно не задалось, и что принесёт за собой день после такого – тайна. Как только Костя вышел, сразу свернул, и покинул территорию деревни, предпочитая пробираться сквозь сугробы, зная, что в любую минуту может показаться дикий зверь, но зато там, за пределами привычного мира, он был один.