Борис Акимов – Новый элемент расселения – русский проект освоения пространства (страница 3)
И здесь хочется вспомнить допетровский русский город. Ученые назвали его «ландшафтный живописный русский город». «Для структуры русских городов до XVIII в., как новых, построенных в XVI–XVII вв., так и старых, продолжавших жить в это время, свойственны черты, которые позволили назвать их ландшафтными городами свободной планировки. Эта система предполагает соответствие расположения строящихся зданий, их комплексов, этажности (высоты) и ориентировки по естественному ландшафту – низким и высоким местам, косогорам и оврагам, предполагает связь с естественными водоемами, выделение зданий-доминант, видимых из всех точек соответствующего района города, достаточное расстояние между зданиями и кварталами застройки, образующее „прозоры“ и противопожарные зоны и пр.
Этих особенностей в значительной степени было лишено строительство по регулярной планировке, начавшееся в России с возведением Петербурга и ставшее стереотипным в XVIII–XIX вв. Оно основывалось на других эстетических принципах и многое заимствовало из западноевропейских средневековых городов»[3].
Допетровский русский город – это уникальное явление. В XVI и XVII веках было построено в Московском царстве более 300 новых городов, которые ученые называют «русскими ландшафтными живописными городами». Построено не стихийно, а по подробному плану, состоящему из четырех частей: объемно-пространственные чертежи-рисунки (пространственная модель), плоские планы (зонирование), роспись (обоснование) и смета (сейчас – укрупненный расчет). Их главное отличие от модернистского города – отсутствие кристаллической решетки кварталов, правильной структуры, наложенной на пустоту выпрямленного пустого пространства. Вся структура русского города расположена по месту, вписана в ландшафт. Русский город не довлел себе (в правильном значении слова «довлеть» – «удовлетворять»), он организовывал пространство вокруг. Русский город – это не только крепость, это – и посады, и слободы, и всякие «ухожен» (пашни, выгоны, леса, поля). Протяженность городов, указанная в документах того времени, – десятки, а площадь – сотни верст! Русский город в то время мыслился как пространственный организм, включающий большие хозяйственные и природные территории. Причем природные территории – не тронутые, с охраняемым ландшафтом (о чем свидетельствуют росписи). Русский город «прыгал», флуктуировал в естественном ландшафте, подчеркивая его доминанты-острова, имел низкую плотность застройки, обеспечивающую «прозоры» на эти ландшафтные и архитектурные доминанты. Не производилась нивелировка территории: не засыпались рвы и овраги, не сглаживались холмы и скальные выходы. Первична – объемно-пространственная система, а план – вторичен, ей подчинен. Город легко ложился на рельеф местности и плавно входил в природу за счет изогнутых улиц, неправильных форм площадей и разбросанности застройки. Доминанты: башни-крепости, храмы, колокольни – расставлялись свободно и царили над местностью.
В современном городе приходится постоянно решать проблему отсутствия органичной связанности: окраины противостоят центру, а сам город – селу и природе. А допетровский город был скорее фракталом или монадой, воспроизводившей структуру целого – всей организации территории как части единого государства. Население города включало практически все сословия, представленные в государстве: и служилых, и военных, и ремесленников, и торговцев, и казаков, и крестьян. Всем (всем!) горожанам полагались наделы вне крепости, посадов и слобод для ведения сельского хозяйства. Этим русский город был похож и на греческий полис – он был всесословный и экономически связан с заботой о земле, о непосредственно его окружающей среде. Он был самодостаточен, имел крепкие внутренние связи, поэтому не стремился подчинить и урбанизировать все вокруг. Он сам был маленькой копией государства – органично распространял все аспекты экономики и социального устройства государства на новые территории.
Противоречия пустого пространства
Для современного, так сказать, европейски образованного человека пространство в чистом виде – пустое, однородное, не имеющее свойств. Поэтому когда мы планируем его наполнять и обживать, то можем поместить в него что угодно, куда угодно, в соответствии с нашими запросами, лишь бы оно там поместилось и друг другу не особо мешало. Само чистое пространство нам ничего не диктует – оно же пустое! Если же говорить о реальном, а потому кривом сложном ландшафте пространства для обживания, то мы стараемся насколько возможно его выгородить, а внутри выпрямить, сделать однородным: строительную площадку выровнять бульдозерами, вокруг выпрямленного ландшафта коттеджного поселка или своего дачного участка поставить высокий забор, а стены квартиры выровнять евроремонтом, поставить мощную дверь, балкон застеклить.
Представления о пустом, однородном, не имеющем свойств пространстве не всегда были свойственны цивилизованным людям. Они возникли вместе с эпохой Нового времени, отражены в работах Декарта – пространство как «протяженность вещи» – и Ньютона – пространство как «чувствилище Бога». В широком смысле это возникновение мышления модерна, да, собственно, и постмодерна как цементного продолжения модерна – ничего нового, кроме усталости.
До Нового времени представления о пространстве сформулированы в трудах Аристотеля: пространство неоднородно, оно состоит из уникальных «мест», которые должна занять каждая вещь, помещаемая в это пространство, чтобы вещь стала уместна и воцарилась гармония и красота. По реконструкциям этнографов такое представление свойственно и людям, сознание которых было не тронуто «европейской цивилизацией». Вероятно, что «аристотелевское» представление о пространстве было свойственно людям от древних времен вплоть до Средневековья.
Полноценное планирование искусственно создаваемых населенных пространств появляется именно в Новое время: утопические трактаты об идеальных городах, проекты централизованно осуществляемой застройки. С историей предполагаемой регулярной застройки в Античности – гипподамова система, римские города и т. п. – дело обстоит не так просто. Во-первых, эта цивилизация исчезла под наплывом нового варварского населения, и зародившееся в эпоху эллинизма представление об абстрактном выпрямленном евклидовом пространстве явно было еще долго не свойственно варварской европейской цивилизации. А только оно могло породить спланированную квартальную гипподамову систему поселений.
Возможно, что в Новое время оно возродилось уже на новом витке истории в виде представлений об однородном пустом пространстве.
Во-вторых, есть мнение, что античное поселение, которое мы называем городом, не равно тому социально-пространственному организму, которое именуется городом в современном мире и возникло именно в эпоху модерна. Григорий Ревзин высказывал интересную мысль о том, что античный город – это скорее большая деревня, состоящая из огороженных глухой оградой поместий, проходов между ними, мест сбора селян, рыночных торжищ, но в античном городе нет, как и в деревне, полноценных улиц, которые выполняют общественные и торговые функции. А улицы – это каркас пространственной организации и общественной жизни города Нового времени.
Так или иначе, но представление об искусственно создаваемом и планируемом пространстве для жизни возникает именно в Новое время, как представление о правильном заполнении пустого мыслимого пространства. Какая же логика развития поселений постепенно (по мере отхода «цивилизованного» человечества от «варварских» представлений) возникает в этом пространстве?
В пустом пространстве никакие присущие изначально свойства не ограничивают рост – их просто нет, поэтому бесконечный рост поселения ничто не сдерживает. Если такое пространство уже ранее наполнено чем-то (природным ландшафтом, старыми зданиями), то его можно перенаполнить – сравнять, разрушить и наполнить заново. Такое поселение растекается как нефтяное пятно, постепенно заполняя собой все, превращаясь в мегаполис и далее в агломерацию. Хорошо сказал об этом Рем Колхас в своем эссе «Город-дженерик»: «…это город, освобожденный от гравитации центра, от смирительной рубашки идентичности… если он становится недостаточно вместительным, он просто расширяется, если становится слишком старым, он самоуничтожается и выстраивает себя заново… Города-дженерики вырастают на tabula rasa; если раньше в каком-то месте ничего не было, они просто заполняют это место; если же там что-то было, то они просто заменяют это собой».
Что такое город-дженерик? Это, как и одноименный класс лекарств, город без идентичности, безродный «вообще город», неважно, как и откуда произошедший, но, в отличие от лекарств-дженериков, город-дженерик – это вершина эволюции города модерна, его логическое завершение.
Важнейшим принципом развития поселения в «пустом» пространстве является его функциональное наполнение. Мантра современных градостроителей – zoning, или, по-русски, функциональное зонирование. Это такой аналог пирамиды псевдо-Маслоу в экономике: здесь будем жить – жилая зона, здесь работать – промышленная или административно-деловая, здесь отдыхать – рекреационная, здесь будем перемещать материальные массы – зона транспорта и коммуникаций. В целом современное поселение – это пространство, наполненное нашими функциональными «хотелками»: спать, работать, отдыхать, перемещаться.