Борис Акимов – Новый элемент расселения – русский проект освоения пространства (страница 2)
Каменные и ледяные пустыни Тибета описаны Пржевальским и нанесены на карты, собраны коллекции – сотни видов растений, около тысячи животных, пройдены 12 тысяч километров – все это за три года первой экспедиции вчетвером свершили два офицера и два казака. Всего Николай Михайлович совершил четыре невероятных экспедиции, годами не появляясь «на людях». За какую плату это можно сделать? За плату – невозможно! В своих сочинениях Пржевальский пишет, что его тяготит жизнь в городах, да и вообще в освоенных пространствах, он хорошо себя чувствовал, только когда осваивал неизведанное пространство.
В целом Русское государство и русская культура вплоть до первой половины XX века осваивали пространство начиная с Дикого поля на юге и далее через Урал и Сибирь на Дальний Восток, на Север вплоть до островов Северного Ледовитого океана. Приведу несколько удивительных для меня фактов. В XVI и XVII веках при движении Московского царства на юг и на восток было основано, построено по плану и заселено 350 новых городов! В 1926 году Георгий Ушаков основал на безлюдном, покрытом льдами острове Врангеля в Северном Ледовитом океане советское поселение, которое просуществовало до 90-х годов XX века, одно время на острове было целых три оленеводческих поселка! До 50-х годов XX века на острове Новая Земля в Северном Ледовитом океане было 12 поселков поморов и ненцев!
Посмотрите на карту – это ледяные пространства, зачем там жить на постоянной основе? Или, казалось бы, зачем неплотно населенному государству, а вернее людям, образующим это государство, расползаться с риском для жизни на новые территории, когда и на старых жили не тесно?
Я не вижу простых ответов. А непростой ответ будет дан в этой книге.
Мы сжимаемся
В конце XX века появилась новая тенденция: люди начали покидать освоенные предками пространства и концентрироваться в мегаполисах, которые разрослись и превратились в десятки тысяч квадратных километров урбанизированных перенаселенных территорий. Что с нами случилось? Есть простой ответ: люди стремятся к комфорту, к удовлетворению максимально широкого круга потребностей. Большой город, мегаполис, агломерация – это образования, основанные на потреблении и совсем ни на производстве, ни на созидании (ни в каком смысле, даже в интеллектуальном). Сейчас очевидно, что «промышленный город» умер – синие воротнички не живут в городе, а интеллектуалы в большом городе не нуждаются: удаленка, кампусы, наукограды – вот их среда обитания. Западная неолиберальная концепция города-сервиса – это логическое завершение размышлений, каков должен быть город в обществе потребления. Город-сервис – это общество тотального бюрократического контроля, где нет других смыслов, кроме удовлетворения потребностей самих жителей города (а в городах живет почти все население), ради которого жители отдали свою свободу. О таком городе пророчески писал более века назад русский мыслитель Н. Ф. Федоров: «…полиция – это как бы нервная система города. Город есть гражданско-полицейский организм, а не союз лиц, понимаемых как братья; город таков потому, что он не имеет отеческого дела… род человеческий погибнет, хотя и не от того, от чего ожидают его гибели… род человеческий погибнет, предавшись комфорту, забавам, игрушкам».
Вопреки утверждениям, что большие города производят 80 % мирового ВВП, города ничего реального не производят, кроме сферы услуг для самих себя. Большие города засасывают ресурсы как черная дыра: огромная сила гравитации городов притягивает людей и деньги. Люди работают в частных и государственных бюрократических структурах – в офисах, которые ничего не производят, но имеют исключительно административно-контролирующие функции. А деньги крутятся в бюджетных мешках и в спекулятивных финансовых институциях. Условно говоря, «нефть» добывается на Севере, а налоги и финансовые потоки стекаются в мегаполисы, банковские вклады делаются всеми гражданами страны, а навар от спекулятивных сделок оседает в больших городах. По всему миру крупные города пылесосят остальные территории и жируют, а неурбанизированное пространство находится в депрессивном состоянии. Вот так фиксируют эту ужасную картину Андре Торре и Фредерик Валле, лидеры французской школы пространственной экономики: «Современные города… занимают з % мирового пространства, потребляют 75 % его природных ресурсов, и производят 60–80 % отходов. Города по существу представляют собой скопление людей, которые не производят свои собственные средства к существованию»[1].
Однако вопрос о причинах сжатия остается. Во-первых, сервисы и удовлетворение потребностей стали доступны как никогда – и за счет скорости преодоления расстояний, и за счет удаленных коммуникаций. Почему это не побуждает людей осваивать пространство?
Потому что освоение пространства – это не про удовлетворение потребностей, но про другое. Про что?
Это тоже глубокий вопрос, на который постарается ответить эта книга. Во-вторых, всегда ли в центре жизни людей стояло удовлетворение потребностей? Очевидно, что нет. Тогда люди и осваивали пространство, когда в центре жизни стояло нечто другое.
А почему и как потребности стали во главу угла? Это третий круг вопросов для нашей книги.
Русский город и окружающий мир
Пока люди не сжимали площадь расселения, но осваивали пространство – расселялись, как они это делали? Как взаимодействовали с окружающим миром? Провозвестниками Нового времени считаются европейские города. Они резко выделились из окружающего феодального средневекового пространства во всех смыслах: отгородились стенами, завели самоуправление, ремесленные цеха и ростовщиков – предтеч банковской системы. Постепенно, спустя века, в эпоху победы промышленной революции города начали агрессивное наступление на пространство – разрушен хозяйственный уклад, культура, подорваны сами основы существования неурбанизированных сельских территорий. Упомянутые выше французские экономисты Андре Торре и Фредерик Валле в монографии «Региональное развитие сельской местности» пишут: «…традиционные сельские районы, которые в большинстве своем являлись сельскохозяйственными районами, претерпели существенные изменения, особенно со второй половины XX века. В большинстве стран мира этот период был отмечен массовой миграцией десятков миллионов людей из сельскохозяйственных районов в городские районы, которая впоследствии расширилась до ранее немыслимых масштабов… Понятие самобытности сельского населения – идея, когда-то столь прочно установившаяся, что сельские районы часто называют „сельскими мирами“, – теперь все больше разрушается. Сейчас, в эпоху интернета и Google, телевидения, мобильной связи и смартфонов, информация распространяется быстро и доступна все большему числу людей. Это привело к определенной стандартизации людей – их отношения, желания и представления о реальности свидетельствуют о том, что восприятие сельского населения как отдельной социальной категории уже не является полностью обоснованным. Действительно, потребности и ожидания сельского населения все больше напоминают потребности и ожидания людей, живущих в городах»[2].
Можно сказать, что урбанизация приобрела тотальный характер. Город-пылесос высасывает ресурсы (людские и природные) из «негорода» и распространяет вовне свой образ жизни, культуру, а потом урбанизирует и само пространство. Город расползается по пространству как нефтяное пятно по воде – покрывая все живое пленкой новых жилых массивов, СНТ, коттеджных поселков, складов, дорог, коммуникаций, убивая жизнь.
В сельской местности разрушены традиционные деревни: то, что сейчас там есть, скорее порождено скрещиванием «ежа с ужом» – искореженный «недогород». Надо сказать, что мы чувствуем порочность логики такого развития. В чем именно? Вот некоторые результаты урбанизации пространств. Население городов не любит трудиться, но любит потреблять – и мы уже остро чувствуем, что скоро будет некому «чинить унитаз», «строить дом», «производить машины». Город отрицает природу – и для того, чтобы быть и любоваться природой, нам нужно преодолеть уже 200–300 километров, прорваться сквозь пробки, потратить четыре-пять часов. Город превращает ресурсы в отходы и выбрасывает их за свои границы – и нам не нравится вид и запах огромных свалок. Это лишь некоторые противоречия нынешнего освоения пространства, вернее – отступления людей из пространства, опустошения пространства. И в нынешней модели развития нет решений этих проблем, кроме построения неолиберального «общества тотального контроля и регуляции», экологического шовинизма Греты Тунберг и убогих футурологических фантазий о роботах, виртуальной реальности и квартирах-капсулах в стоэтажных зданиях.
Когда мы видим явления, лежащие на поверхности, то склонны объяснять их поверхностной логикой: мир меняется так-то и так-то – эти изменения логичны и объективны. И это правда. Но следуя такой логике, мы никогда не можем предугадать, как изменится мир завтра. Часто нам перестает нравиться то, в какую сторону меняется мир, – это свидетельство кризиса, точки бифуркации, разворота, но мы все равно говорим: «Логика такая, хоть она нам и не нравится, мы ничего сделать не можем». В эти моменты мы все чаще вспоминаем утраченное прошлое. Однако говорим себе: «Нет. В прошлое вернуться нельзя». И правда – нельзя. Хотя само обращение к прошлому свидетельствует о том, что мы ищем там что-то, чего нам не хватает. Думаю, что если найти это зерно, то из него может вырасти современное новое актуальное позитивное движение. В конце концов существует представление о том, что мир развивается не по прямой, а по спирали, возвращаясь и трансформируя нечто уже бывшее, но на новом уровне и в новых условиях.