Борис Акимов – Новый элемент расселения – русский проект освоения пространства (страница 5)

В своем положении он только и может, что создавать новые машины из машин, уже существующих.

Правоверный горожанин превратился в маклера, который подвизается в основном в торговле людскими слабостями, чужими изобретениями и крадеными идеями. Он тянет за рычаги, он нажимает на кнопки как представитель чьей-то чужой власти – на том только основании, что разбирается в хитростях машинного дела. К нам явился паразит духа, дервиш, кружащийся в вихре.

Беспрерывное снование туда-сюда возбуждает городского жителя и одновременно лишает его умения воображать, вдохновенно размышлять и представлять себе будущее; то есть способностей, которыми он обладал, пока жил и разгуливал под безоблачными небесами среди той зеленой растительности, чьим товарищем он был от рождения. Он променял воодушевление Книги Бытия на выхолощенное учение об абстракции. Естественные забавы среди нетронутых лесов, лугов и водных протоков – такое свободное времяпрепровождение он променял на отраву угарного газа, на груды сдаваемых внаем каморок, обычно нагроможденные прямо вдоль мостовых, на «парамаунты», «рокси», ночные клубы и подпольные питейные заведения. И ради этого он ютится в клетушке среди таких же клетушек, под пятой домохозяина, который – вот апофеоз арендных отношений! – проживает прямо над ним в каком-нибудь пентхаусе.

Правоверный горожанин сегодня – такой же раб стадного инстинкта и чувства обладания опосредованной властью, как не так давно средневековый батрак был рабом бочки крепкого эля. Социальный сорняк – просто другого типа. Сорняки дают семена. Дети растут, их тысячами сгоняют в школы, построенные как фабрики, управляемые как фабрики и так же прилежно штампующие усредненных болванов, как конвейер – ботинки.

Сама жизнь лишь тревожно квартирует в большом городе. Горожанин теряет из виду истинную цель человеческого бытия и принимает за жизнь подменное, неестественно стадное существование, которое все больше и больше мутирует в беспорядочное слепое блуждание какого-то разумного животного, как за «освобождение» от рутинной реальности среди механического гудения механических конфликтов. Тем временем ему едва удается сохранять – искусственными методами! – собственные зубы, волосы, мускулы и телесные соки; его зрение угасает от работы при искусственном освещении; его слух нужен теперь в основном для телефонных переговоров; рискуя увечьем или смертью, он двигается теперь только навстречу или наперерез транспортным потокам. Он постоянно теряет свое время из-за других, поскольку и сам столь же регулярно растрачивает время других, пока все снуют в разных направлениях по строительным лесам, по тротуарам или под землей, чтобы попасть в какую-то очередную клетушку, принадлежащую какому-нибудь очередному домохозяину. Вся жизнь горожанина переусложнена и одновременно выхолощена при помощи машин и медицины. Если бы разом иссякло и касторовое, и машинное масло – город тотчас перестал бы функционировать и незамедлительно исчез бы с лица земли.

Сам город стал формой истерической аренды: жизнь горожанина отдана внаем, и его вместе с семьей выселяют, как только он оказывается на мели или «система» дает сбой. Каждый человек сдает, снимает и, наконец, сам оказывается сдан внаем, если замедлит свой безумный темп. Стоит этому несчастному начать печатать шаг не в такт со своим домовладельцем, капиталовладельцем или машиновладельцем, как ему конец.

Однако все мощнейшие современные ресурсы, которыми горожанин естественным образом управляет посредством новейших машин, волей-неволей оборачиваются теперь – благодаря прогрессу человечества – против самого города. Система капиталистической централизации, которую городской житель сам когда-то помог выстроить, уже не работает ни для него, ни на него. Отслужив свое на благо человечества, централизация сегодня – это вышедшая из-под контроля центростремительная сила, все растущая под влиянием различных опосредованных воздействий. В своей жертве – горожанине – она все сильнее нагнетает животный страх быть выкуренным из норы, в которую он привык заползать вечером только для того, чтобы выползти оттуда на следующее утро. Естественная горизонтальность жизни исчезла, горожанин сам приговаривает себя к неестественной, бесплодной вертикальности, оказываясь поставленным на дыбы собственной неумеренностью.

Внеэкономические основания города

Концентрация населения в городах не естественным образом возросла благодаря тому, что три важнейших экономических конструкта – пережитки традиций, которые складывались в совершенно иных обстоятельствах, – были привиты к уже существовавшим способам производства и образовали самую настоящую экономическую систему.

Первая и самая важная форма ренты, которая больше других способствовала распространению бедности как социального явления и чрезмерному разрастанию городов, – это арендная плата за землю. Земля, стоимость которой растет благодаря различным усовершенствованиям или самому росту местных сообществ, оказывается в собственности одного-единственного счастливчика, чье право на владение этим клочком недвижимости есть везение «по закону». Доходы со случайного везения притягивают многочисленных приспешников – «белых воротничков», кормящихся за счет продажи, распределения, управления и сбора нетрудовых доходов с торговли более или менее удачными участками земли. Небоскреб есть современный памятник этому случайному везению. Город – его естественная среда.

Второй экономический конструкт – рента с капитала. Деньги, по известному еще древним евреям принципу «роста», оживают, чтобы бесконечно работать и обесценивать всякую другую работу. Рента с капитала как надбавка к прибыли от труда – еще один вид случайного везения. Новые армии белых воротничков собираются, чтобы деловито подвизаться на ниве продажи, распределения, управления и сбора таких доходов – дармовых, мистическим образом явившихся прибытков к уже заработанным деньгам, которые эти доходы и приносят. Современный город – оплот такого вида наживы.

Третий конструкт – это нетрудовые доходы с технического прогресса. Рента с теперь уже широко распространенных изобретений человечества; прибыль от участия в торговле этими изобретениями, которые располагаются и применяются не там, где они нужны, а там, где это выгодно лишь одной капиталистической централизации. Неизбежным образом прибыль от эксплуатации творческой изобретательности, действующей в интересах человечества, почти без остатка исчезает в карманах все меньшего числа капитанов современной индустрии. Только крохотная доля – помимо подачек от руководства – достается тем, кому эта прибыль принадлежит по праву: людям, чья жизнь была посвящена или пожертвована всеобщему прогрессу в интересах человечества. И разумеется, вся эта неправедная выгода концентрируется в руках все меньшего и меньшего числа собственников – под воздействием центростремительной силы капиталистической централизации.

И все эти служители различных видов ренты естественным образом оказываются одновременно и любимчиками, и покровителями города.

Акрогород

Город будущего интересен нам как город индивидуальности как раз в этом естественном понимании индивидуальности как содержательной целостности человеческой расы. Без этой целостности не может быть подлинной культуры – независимо от того, чем окажется то, что мы называем цивилизацией. Этот город для индивидуальности мы назовем Акрогородом, потому что он предполагает выделение на каждую семью земельного участка площадью минимум один акр[5].

В органичной современной архитектуре все будут по мере возможностей радостно развивать эту составляющую в том же духе, в котором строились величественные соборы Средних веков. Из всего, что нам известно в прошлом, именно этот средневековый дух был ближе всего к коллективному демократическому духу – коллективный дух народа, сплоченного общими задачами, средствами и ресурсами, позволяет без всякой формулы достичь великого единения.

Теряя всякий смысл, городское существование превращается в вечное заключение, обрекающее нас на работу для других и мелкое вымогательство. Такая жизнь уже неактуальна. Большой город больше не современен.

Перемены

Нужно отметить, что до пришествия всеобщей, стандартизированной механизации город был более человечным. И пропорции застройки, и сама городская жизнь были в большей степени соразмерны человеку. При планировании города все пространственные параметры основывались – вполне справедливо – на габаритах человека, стоящего на ногах или сидящего в какой-нибудь повозке позади одной-двух лошадей (механизация тогда еще не предложила более скоростной альтернативы). Праздники остроумия, парады пышности и пиршества случайностей разнообразили жизнь горожан в тех же самых условиях, для которых город и был спланирован. То есть изначально город был формой коллективной жизни облеченных властью и верных своей природе индивидуумов, которые жили на удобном расстоянии друг от друга. Эти городские жители лучшего сорта уже покинули современный город – возможно, отправились путешествовать или переехали в загородные поместья. Все таланты, что только имеются в современном городе, уже давно прибывают туда из деревень, по сути, это глупцы, гордые своим «успехом» и тянущиеся в город, как на рынок, только для того, чтобы найти там ненасытную утробу, которая жаждет лишь количества, а не качества – и которая в конце концов пожирает их самих так же, как сейчас она пожирает саму себя. Рыба есть на рынке, но ее нет в реках. Частые побеги на природу уже сейчас стали жизненно необходимы для всех обитателей города-переростка, который на условиях рабства не предлагает человеку ничего из того, что на свободных основаниях ему не могла бы предложить деревня. В чем тогда прок от этого разросшегося сверх меры города? Та нужда, что приковывала человека к городу, или уже отпала, или вот-вот сойдет на нет. «Горожанин» пока еще существует лишь потому, что настоящая жизнь была у него отнята и он принял то, что предлагалось взамен.