Болеслав Маркевич – Бездна. Книга 3 (страница 11)

– Не нужны ему и вредны для самих себя, да, – молвила Настасья Дмитриевна, усиленно переводя дыхание, – я чувствую, как это тяжело тебе слышать от меня, чувствую по той мучительной внутренней работе, чрез которую сама я прошла, пока дошла до того, что ты теперь от меня слышишь… Ведь и мне досталось это нелегко, Володя, нелегко было мне отказаться от того, на чем воспитали мы себя с тобою с тех самых пор, как стали самостоятельно думать… Когда ты решился идти тогда, полтора года назад, после этого письма к тебе от Волка, я уже прозревала нашу фальшь, чуяла ошибку, но ничего не сказала тебе, не останавливала, – я еще не доверяла вполне своим впечатлениям… Ты для меня, ты знаешь, был до сих пор самое близкое существо на свете, – но ты знаешь тоже, что я сумела бы пожертвовать всем, начиная с себя самой, тому, что для меня истина; я духом не робка и не слабонервна. Я понимала хорошо, на какую опасную игру ты шел тогда, и не отгаваривала тебя ни единым словом потому, что ваше – наше еще тогда для меня – дело казалось еще мне великим и необходимым… Если б я продолжала в него верить, я, не моргнув глазом, приняла бы весть о ссылке твоей в Сибирь; я видела бы в тебе мученика святой идеи, которой поклонялась всю жизнь… Но теперь, когда ты сам на себе испытал весь этот обман, я не могу, я должна тебе все выговорить. Бессмысленно идти на каторгу и унести с собою за это в награду презрение и проклятие того самого народа, который ты воображал себе облагодетельствовать… И ты сам эта чувствуешь, сам понимаешь, Володя! – горячо вскликнула девушка. – Не можешь не понимать…

Она замолкла мгновенно, пораженная видом мучительного страдания, которое прочла теперь на его дице. Он был бледен как полотно, губы его дрожали…

– К чему ты это мне говоришь!.. – забормотал он прерывавшимся голосом. – Если б я и в самом деле… к чему говорить!.. Идти мне назад – разве это возможно? Отказаться… от революции значит не жить более… Ведь это – ты верно сказала – одно, одно, что у нас есть!..

Она трепетно и безмолвно прислушивалась к его словам, опустив глаза, чтобы не смущать его их выражением, чтобы дать ему полную волю выговорить все, что лежало у него на дне души и неудержимо, чуяла она, просилось теперь наружу.

Он зашагал еще раз по комнате, сожмуривая веки как бы от какой-то внезапной физической боли.

– У нас нет других идеалов… задач других нет, – говорил он все так же обрывисто и глухо, – вне этого дела мы… мы ни на что не годны, да!.. Ведь на этом, пойми ты, на этой абсолютной идее революции успело воспитаться уже целое поколение молодежи… поколение, восприявшее с детства одни лишь чувства отрицания и ненависти ко всему существующему строю…

Он вдруг оборвал, подошел к сестре и заговорил мгновенно изменившимся, почти ласковым голосом:

– Скажи сама: ну что б я стал делать, перестав быть революционером? Куда бы ты определила меня: в сторожа, в солдаты, в надсмотрщики по акцизу?..

– Ах, Володя, – неодолимо сказалось ею, – всё лучше, чем твоя жизнь!..

Он горько усмехнулся.

– Но ведь для иной нужно то, чего у меня нет. Я ничему серьезно не учился, ни к чему не приготовлен… Да и не впряжешься в другие оглобли. Когда мысль как по рельсам привыкла в течение целых годов бежать все по одному и тому же направлению, не заставишь ты ее с бухты-барахты повернуть в другую сторону и начать наизнанку то, над чем изощряла она себя целые годы… Ты женщина: у вас эти переходы как-то легче и естественнее совершаются… Искреннее ли вы или беззастенчивее, не знаю… Но я…

Он вдруг словно что-то вспомнил, вздрогнул – и проговорил мрачно и веско:

– Понимаешь ли ты, чем пахнут эти слова: «ренегат» и «предатель»!.. Ты говоришь: «разочарование»; положим, я могу видеть… Но до этого никому нет дела, я должен идти, – подчеркнул он, – идти до конца…

– Куда: в тюрьму, в Сибирь?..

– В тюрьму, в Сибирь, – как бы бессознательно повторил он, встряхнув головой, и добавил с насилованною веселостью, – у нас, известно, из Сибири прямая дорога – в Женеву.

– А там что: нищета, праздность, толчение воды…

– Пошлют сюда опять, – сказал он на это.

– И ты снова… – не договорила она.

– Снова! – кивнул он утвердительно.

– Ведь это безумие, безумие! – могла только выговорить она.

Недобрым блеском сверкнули глаза брата в ответ ей. Дух тьмы успел уже вполне восторжествовать теперь над колебанием его на миг смутившейся воли.

– Каждое положение в жизни, – заговорил он наставительным тоном, – влечет неизбежно за собою известные, истекающие из самой сути его последствия в ту или другую сторону. Медик может заразиться в своем госпитале и умереть в три дня от злокачественной жабы, но зато может прославиться; солдату в сражении предстоит или пуля в лоб, или Георгиевский крест за отбитое знамя… Мы – те же воины революции, и шансы в той же мере у нас: Нерчинские рудники, или перевернуть Россию и стать над нею главами… Кто же, скажи, из нас, из проклинающей с детства весь существующий порядок молодежи, – а имя ей легион – откажется от этой игры?

– Вы проиграли ее, о чем же говорить еще! – горячо возразила девушка.

Он засмеялся коротким, презрительным смехом:

– Наше дело – та же тысячеглавая гидра древних, оно бессмертно. Снесешь одну голову – на месте ее нарастают тут же три другие. Мы разбиты сегодня – завтра мы воспрянем с новыми, свежими силами на борьбу, на победу!..

– На победу! – повторила она с болезненным звуком в голосе.

– Да, – сказал он, кривя губы, – ее по-твоему быть не может, потому что народ не свободы, а все того же своего царя-де хочет?

Она только головой повела…

Он подошел к ней, низко наклонился, – лицо его вдруг стало каким-то зеленовато-бледным, – и он процедил медленно и чуть слышно:

– Ну а что, если мы его подымем не против царя, a из-за царя?

Она не поняла, но вздрогнула вся разом внезапным лихорадочным ознобом и широко раскрытыми зрачками вперилась испуганно в это позеленевшее братнино лицо…

Но он быстро откинулся от нее, отошел… И в то же время догоревшая до конца свеча в шандале вспыхнула в последний раз и потухла. Настасья Дмитриевна вскочила на ноги и зашаталась… Ей сделалось вдруг невыразимо страшно.

VII

Ночь была безлунная, тучи заволакивали небо…

– У Тони есть свечи; погоди, я сейчас… – молвила девушка, направляясь впотьмах к двери.

– Тсс!.. – послышался ей вдруг в этой тьме встревоженный шепот брата.

Она остановилась как вкопаная, напрягая слух, притаив дыхание…

Из коридора доносились подымавшиеся снизу по лестнице легкие, но торопливые шаги.

– Идут! – проговорил чуть слышно над самым ухом ее Володя.

– Нет, это… это Варюша… к Тоне верно за чем-нибудь…

Она ощупью добралась до перил лестницы, схватилась за них, наклоняя голову вниз:

– Варюша, ты?

Девочка, услыхав голос, прыгнула через три ступеньки на площадку, схватила ее за платье, взволнованно мыча что-то своим немым языком.

– Ты к Тоне? – спросила, замирая, Настасья Дмитриевна.

– Мм!.. мм!.. – все также дергая ее судорожно за платье, отрицательно, как поняла Настасья Дмитриевна, ответила та.

– Ах, Боже мой, тут как в погребе, я не вижу тебя… Погоди!

И она кинулась на узкую полоску света, выбивавшуюся из-под дверей у Антонины Дмитриевны на другом конце коридора, рванула замок, вбежала в комнату…

Сестра ее, в ночном белом пудермантеле¹, в атласных туфлях на босых ногах, с распущенными по плечам длинными, высыхавшими волосами (она только что совершила свои омовения пред сном), сидела, протянувшись на кушетке, и читала «Le petit chose» при свете стоявшей подле на столике розовой спермацетовой свечи в изящном бронзовом бужуаре² – подарке все того же влюбленного Сусальцева.

Настасья Дмитриевна, не проронив слова, схватила этот бужуар и выбежала с ним в коридор.

– Это что за невежество! – визгнула разъяренно Тоня, бросаясь за нею.

Но растерянное выражение сверкавших глаз брата, испуганный вид Варюшки – оба стояли теперь тут, за порогом ее комнаты, озаренные пламенем свечи, которую держала в руке Настя, – обратили негодование ее в изумление и чаяние чего-то необычайного.

– Что случилось? – пробормотала она. – Ты что, Варюша?..

Немая девочка разом вся обратилась в движение; голова, плечи, руки, лицевые нервы – все заходило у нее. Она то приподымалась на цыпочки, будто намеревалась достигнуть какой-то высоты, то протягивала пальцы вперед и загибала их один за другим, жалобно цыкала языком, кивала в сторону дома, обращенную на двор, не то вопросительно, не то испуганно поводя взглядом на Володю…

– Какие-то люди, и много их, – проговорила Антонина Дмитриевна, привыкшая понимать ее. – Тебя ищут, – скороговоркой примолвила она по адресу брата.

– Да, да, – закивала утвердительно немая.

– Ты была на дворе?

– Да.

– Для чего?

Девочка как бы смущенно усмехнулась и поникла своею маленькою, худенькою головкой.

– Это ты ночью в огород бегала огурцы воровать? – строго проговорила Антонина Дмитриевна. – Кого же ты видела?

Варюшка быстрым движением подняла руку к уху.

– Разглядеть не могла, темно – но слышала разговор, так?

– Да, да!

– Что же ты слышала?

Девочка так же быстро указала глазами на Володю и перехватила наперекрест пальцами кисти своих рук.