Болеслав Маркевич – Бездна. Книга 3 (страница 13)

– Mademoiselle, je vous prie, ne vous effrayez pas, nous ne sommes pas des brigands¹! – говорил он, сопровождая слова каким-то слащаво-любезным хихиканьем.

Она узнала не очень давно назначенного в их уезд исправника, который, не далее как две недели назад, приезжал к ним в Юрьево «рекомендоваться» и очень потешал ее сестру Тоню своею комическою особой. Это был худой, на длинных ногах, господин лет тридцати шести, с придурковатым выражением вытянутого вперед, как бы постоянно чему-то удивлявшегося лица и с необыкновенным апломбом размашистых движений и витиеватой французской речи. Звали его Сливниковым. Бывшего гвардейскаго кавалериста, ^2-«des revers de famille», – успел он обяснить в тот же первый приезд свой, – «заставили его обратиться теперь в одну из спиц государственной колесницы, un des rayons du char de l’état»^-2… Тоня, пронеслось нежданно тут же в памяти Настасьи Дмитриевны, так и расхохоталась ему на это в лицо, и когда он спросил ее, «чему она так весело смеется», она пресерьезно уверила его, что это от удовольствия, доставленного ей его «остроумным сравнением»…

– Mademoiselle Bouinossof, одна из двух дочерей здешнего владельца, – с церемониймейстерскою важностю округляя руки и сжимая губы сердечком, представлял он между тем Настасью Дмитриевну двинувшемуся к ней за ним военному в голубом мундире с полковничьими погонами, державшему в руке осветивший ее потайной фонарь. Другой, довольно большого объема, экипажный фонарь с зажженною в нем свечой выступил в то же время из сеней, несомый здоровым, усатым жандармом, за которым следовали какой-то мизерного вида человечек в сибирке, подпоясанный красным кушаком, и знакомый Настасье Дмитриевне мужик с бляхою на кафтане – полицейский сотский села Буйносова. Военный (она неясно различала черты его немолодого, обросшего волосами лица) подошел к ней с учтивым поклоном:

– Долг службы, сударыня, заставляет нас потревожить ваш покой… – произнес он как бы несколько конфузливо, низким и приятным голосом. – Вы, впрочем, по-видимому, не изволите рано ложиться спать? – добавил он тотчас затем совершенно иным – «инквизиторским», – сказала она себе, – тоном.

– У меня старик-отец больной… я иногда всю ночь не раздеваюсь, – проговорила она поспешно. – Что же вам угодно… в эту пору… ночью? – сочла она нужным спросить еще раз, придавая, насколько позволяло это ей все сильнее разыгрывавшееся внутри ее волнение, выражение недоумения своему лицу.

– О болезненном состоянии вашего батюшки нам известно…

– Oh, mademoiselle, croyez bien que je me suis fait un devoir de le constater³! – вмешался, разводя руками и склоняя галантерейно голову, изящный исправник.

– Нам известно, – повторил, хмурясь и неодобрительно взглянув на своего болтливого спутника, полковник, – и мы постараемся, насколько это будет зависеть от нас, не беспокоить его…

Он примолк на миг и произнес затем будто несколько смущенно опять:

– Мы имеем поручение арестовать брата вашего, сударыня… бывшего студента Владимира Буйносова…

– Брата! его здесь нет! – крикнула она с какою-то внезапною злостью.

Он с видом сожаления повел плечами и возразил тихо и не сейчас:

– Братец ваш выслежен шаг за шагом от самой Москвы и прибыл сюда в седьмом часу вечера… Нам очень тяжело, поверьте, сударыня, – примолвил он с выражением полной искренности в интонации, – она почуяла это, – но мы обязаны исполнить наше поручение.

– Le service de l’état, mademoiselle⁴, – счел опять нужным присовокупить от себя исправник Сливников, выкидывая вперед обе руки и ловко вытягивая при этом кончиками пальцев безукоризненно выглаженные рукавчики сорочки из-под обшлагов своего полицейского сюртука.

– Это ваше дело! – отрезала Настасья Дмитриевна замиравшим голосом. – Но я предваряю вас, что вы… никого не найдете… и только перепугаете насмерть моего несчастного отца… Он теперь заснул после многих ночей… страдания… Не входите по крайней мере к нему, ради Бога! – вырвалось у нее бессознательным стоном из груди.

Голос у жандармского штаб-офицера дрогнул в свою очередь:

– Клянусь вам, сударыня, что мы войдем к нему лишь в крайнем случае… Где его покой?

– Ha противоположном конце дома… Из этой залы направо, через две комнаты, боскетная, – так называли прежде, – это его спальня теперь…

Полковник кивнул головой и, приподняв фонарь свой, двинулся к коридору:

– По левой руке что? – спросил он.

– Ряд необитаемых или пустых комнат; бывший кабинет, столовая… буфетная, – словно проглотила она, – большая девичья, в которой спит единственная наша служанка в доме, с девочкой-дочерью, и выход на черный двор…

– A братец ваш где помещается? – спросил опять полковник самым натуральным тоном.

Она была так озадачена этим вопросом, что осталась без языка в первую минуту…

– Брат, когда жил с нами, – резко и подчеркивая проговорила она, оправившись, не видя, но чувствуя «инквизиторский взгляд этого человека», неотступно прикованный к ней, – занимал комнату рядом с отцом, ту, в которой живу я теперь… Но он уже полтора года как уехал отсюда… и мы с тех пор не видали его…

Полковник направил пламя своего фонаря вглубь коридора:

– Эта лестница в верхний этаж ведет?

– Да, в мезонин.

– Большое там помещение?

– Четыре комнаты.

– Заняты кем-нибудь?

– В одной из них живет сестра моя; другие тоже пусты… там и не бывает никто: нас всего ведь трое в этих хоромах, – с плохо выходившею у ней иронией отвечала она, между тем как все сильнее и невыносимее разбирали ее страх и тоска.

– Прелестная сестрица ваша только что започивала, надо полагать? – молвил игриво господин Сливников, улыбаясь и покручивая вытянутые в нитку a la Napoléon III усы свои.

– Не знаю… я сидела внизу, у батюшки… Она давно спит, вероятно; теперь уж поздно…

– Нет, мы видели сейчас свет наверху… ^5-mais un instant après огонь погас, tout est retombé dans l’ombre^-5…

– Комната вашей сестрицы на двор выходит? – спросил жандармский полковник тем же своим неторопливым и естественным тоном.

– Нет… в сад, – ответила она, инстинктивно запинаясь…

– Значит, не в ее комнате, – подчеркнул он, – видели мы сейчас со двора огонь?

Вся кровь прилила к голове Насти. В той комнате, откуда они со двора могли видеть огонь, она сейчас была с Володей, и там – только теперь вспомнила она – остались его мешки с бумагами… с бумагами, которые все откроют, все докажут… А он забыл о них и она также… О, Господи!..

– Я сейчас узнаю, я у нее спрошу, – пробормотала она растерянно, порываясь вдруг бежать наверх.

Штаб-офицер остановил ее движением руки:

– Я попрошу вас, сударыня, позволить мне сопровождать вас… Фурсиков, – обратился он к не отстававшему от него маленькому человеку в сибирке, – свету бы побольше!..

– Сею минутой! – быстро ответил тот, вытаскивая из кармана два стеариновые огарка и зажигая их тут же о свечу фонаря у жандарма.

– Не угодно ли, сударыня? – промолвил полковник, кивая по направлению лестницы и в то же время наклоняясь к уху Фурсикова, которому прошептал несколько слов. – А ты бери свечу, свети нам! – приказал он стоявшему у дверей коридора сотскому.

Деревенский полициант, приняв дрожащими руками огарок из рук Фурсикова, двинулся вперед с испуганным лицом, немилосердно стуча своими смазными сапогами.

– Разуться бы ему, ваше… а то на весь дом слыхать, – шепнул полковнику, юркнув к нему бочком, человек в сибирке.

С сотского мигом стащили сапоги, причем он, по собственной уже инициативе, поспешно скинул с себя кафтан и, легкий теперь как птица, неся высоко над головой зажженый огарок и постоянно оборачиваясь на следовавших за ним «жандармского командира и барышню», зашагал вверх по ступеням.

Девушка едва волочила ноги; в глазах у нее двоилось, ссохшиеся губы словно прилипли одна к другой. «В голове ни одной мысли не осталось», – чувствовала она.

Не доходя двух ступенек до коридора в мезонине, она вдруг дрогнула вся и чуть не опрокинулась навзничь… Спутник ее поспешно поддержал ее за спину. Она откинулась, словно ужаленная этим прикосновением, прижалась к перилам с каким-то внезапным нервным страхом, устремив глаза на пламя свечи в руках стоявшего над ней, уже на самой площадке, сотского…

И в этот миг услышала она громкий, преувеличенно громкий возглас сестры:

– Кто это, кто идет?.. нельзя… я не одета!..

Настя вдруг теперь, будто вскинутая рессорой, очутилась наверху и жадно устремила глаза вперед…

Антонина Дмитриевна в ночной кофте, с распущенными по плечам волосами и бужуаром в руке, стояла на пороге той роковой комнаты по правой стороне коридора, где…

«О, Боже мой, если она только догадалась и успела спрятать, – пронеслось в голове ее сестры, – я ей все, все прощу и буду благословлять ее всю жизнь!..»

A та все с тем же преувеличенным выражением недоумения, испуга и негодования продолжала восклицать:

– Настя, кто это, зачем?.. Ах!.. – визгнула она уже совсем отчаянно, увидав поднявшегося вслед за сестрой голубого штаб-офицера с потайным фонарем своим в руке, дунула на свою свечу, подалась телом назад в комнату и захлопнула пред собою обе половинки двери.

– Прошу вас, сударыня, не извольте беспокоиться… – начал было тот.

Но она не дала ему продолжать:

– Дайте мне выйти, дайте пройти в свою комнату!.. Я сюда зашла нечаянно… Вы меня в осаде держите! – кричала она из-за двери не то сердитым, не то шутливым голосом.