Болеслав Маркевич – Бездна. Книга 3 (страница 12)
– Выследили, арестовать приехали, – процедил сквозь зубы Володя.
– Уходи, уходи скорее… чрез сад можно! – воскликнула через силу Настя.
– Не уйдешь теперь… оцепили, должно быть…
– Да, да! – закивала опять немая.
– Лишь бы успеть, – вспомнил он вдруг, – в буфете люк есть, в подвал… я говорил Тоне… Если надвинуть шкаф… не отыщут…
– Так скорее идем, идем! – возгласила Настасья Дмитриевна и побежала к лестнице.
– Отдай мне мой бужуар! – крикнула ей вслед сестра. – Как же это ты туда с огнем идешь? Ведь если дом окружен, так со двора вас как на сцене увидят… В буфетной даже и стекла в окнах все разбиты…
Она остановилась, растерянно обернулась на поспешавшего за нею брата.
– Как же найти в этой темноте?.. – пролепетала она.
Глаза у немой так и забегали. Она схватила молодого человека за руку: «Я и впотьмах найду место», – говорило все как бы радостно загоревшееся лицо ее, – и потащила его за собою.
– Она прячет в этом подвале все, что стащит в огороде, – объяснила, смеясь, догадливая Тоня, – можете ей довериться!
Она взяла бужуар из рук сестры, посветила им, пока они втроем спускались с лестницы, и, вернувшись в свой аппартамент, закурила папироску и уселась опять за чтение «Le petit chose»
A виновник ее докуки с Настей и Варюшей, спустившись в нижний этаж (они, чтобы не отстать друг от друга, держались за руки – немая впереди), пробрались в буфетную и направились к левой ее стене, где между дощатым кухонным столом для мытья посуды и старым крашеным шкафом, в котором до ближайшей стирки держала Мавра, мать Варюши, грязные господские скатерти и салфетки, прорезан был в полу люк над пустым, давно ни к чему не служившим каменным подвалом, высотой в полтора человеческого роста и пространством шага в четыре во все стороны, с двумя решетчатыми отдушинами, выходившими на «красный двор» над самой землей.
Девочка, присев на корточки, тотчас ощупала железное кольцо, ввинченное в люк, приподняла его и, удерживая одною рукой над головой своею, с замечательною для своих лет силой юркнула под него, как змея, на узкую лесенку, спускавшуюся в подвал, не выпуская руки Володи и как-то особенно дергая ее: «Спускайся, мол, скорее!»
– Придержи, Настя! – шепнул он сестре.
Она различила в темноте край приподнятого люка, уцепилась за него обеими руками… Спутники ее благополучно спустились в подземелье…
Пронизывающею, могильною сыростью обдало там сразу молодого революционера; он вздрогнул всем телом, машинально шагнул к отдушинам, откуда несло еще не успевшим остыть после жаркого дня воздухом…
А Варюша между тем совала ему в пальцы что-то гладкое и хвостатое: это были две длинные морковки, оставшиеся у нее тут в углу из запаса всяких съедобных в сыром виде овощей, которые она имела страсть похищать тайком с огорода.
– Спасибо, – сказал он, невольно усмехаясь и сжимая ее руки, – я есть не хочу…
Вдруг он почувствовал, что ее губенки крепко прижались к его руке, и что-то влажное и теплое капнуло в то же время на нее…
– Ты добрая девочка, Варя, – вырвалось у него дрожащим звуком, – поцелуй меня!..
Но она уже карабкалась вверх по лестнице, словно ничего не слышала… Люк опустился.
– Ну, вот и погребли заживо! – с напускною шутливостью, чтобы не дать воли забиравшему его жуткому чувству, сказал себе чрез миг Буйносов, услыхав глухой скрежет чего-то тяжело скользившего над головой. Это Настя с Варюшкой общими усилиями, напрягая мышцы и напирая руками, передвигали с места, насколько могли беззвучно, к счастию их – в эту минуту пустой и потому не особенно грузный, сосновый на ножках шкаф, норовя наугад поставить его так, чтобы скрыть под ним кольцо и железные петли люка.
– Должно быть довольно, – прошептала наконец Настасья Дмитриевна, – обшарь рукой, Варя!
Девочка кинулась наземь, тщательно обвела ладонями кругом и под шкафом: дно его прикрывало теперь совершенно и кольцо, и петли… Она задергала утвердительным движением
– Верно, Варя? – спросила для большего убеждения своего та.
– Мм!.. мм!.. – промычала немая и потянула ее за собою к двери. «Нечего, мол, более нам делать здесь».
Они все так же в потемках поспешно поднялись вверх в мезонин. Варюша побежала к Антонине Дмитриевне. Настя осталась в коридоре, прижавшись к перилам лестницы в ожидании, «что будет далее». Сердце у нее невыносимо билось, ноги подкашивались…
Брат ее тем временем стоял у своей отдушины, напряженно прислушиваясь к долетавшим сквозь узкое отверстие ее звукам; кто-то будто переступал подошвами по траве тут же, в ближайшем от него расстоянии, и от времени до времени тяжело переводил дыхание. Но, кроме стеблей росшего у стены бурьяна, которые мог он сквозь решетку осязать рукой, Володя ничего во мраке различить не мог… «Стоит тут кто под окном, или мне это только представляется?» – как винтом сверлило у него в голове, – и ничего мучительнее этого вопроса, казалось ему, не испытывал он еще с самого рождения; в его душе ныла злобная, невыносимая тоска…
Но вот уже совершенно явственно зашуршали в бурьяне чьи-то ноги: кто-то торопливо подходил к дому, к тому самому окну буфетной, под которым находился подвал.
– Что? – донесся до Володи короткий шепотком вопрос басового голоса.
Другой – «а, вот он, стоял-таки тут!», пронеслось в голове молодого человека, такой же низко-гортанный голос отвечал тем же шепотом:
– Приходили, кажись, сюда в комнату, ваше всблародие – верно это. Без огня, и разговору не слыхать было, a только ходили, стульями что ль двигали… И с опаской, надо быть, ваше всбл… потому, чтобы шуму не было старались, это я верно дослышал.
– Предварить успели! – досадливо пробормотал первый из говоривших. – Из-за плетня, я заметил тогда, выскользнула какая-то фигура… Гляди, если бы вздумал кто из окна, ты так и навались…
– Будьте покойны, ваше… пропуску не дадим.
– Да окно заметь хорошенько…
– Замечено, с угла четвертое.
– Ну, значит, пропал я! – проговорил мыслено Буйносов, стискивая зубы…
VIII
Следовавшие за возвращением ее наверх минуты показались вечностью Настасье Дмитриевне. Она все стояла на верхней площадке лестницы, опершись о перила ее, устремив глаза вниз и ожидая каждый миг, что «вот
Она кинулась вниз, пробежала в свою комнату, соседнюю с покоем старика, осторожно потянула дверь к нему, вошла на кончиках ног…
Он спал, уложенный подушками, у окна, в глубоком вольтеровском кресле, служившем ему обыкновенно ложем (больные его ноги не переносили лежачего положения), – спал мирным, редко дававшимся ему сном. Маленькая керосиновая лампа под стеклянным колпаком, прикрытым зеленым бумажным абажуром, поставленная на какой-то старинной тумбе из красного дерева, за спинкой кресла, освещала ободком падавшего от нее света верх его черепа, его всклокоченные, густые и не совсем еще седые волосы. Дыхания его почти не было слышно…
«Заснул как ребенок, после стольких ночей, и если вдруг теперь…» И сердце нестерпимо заныло у девушки.
– Мавра, – наклонилась она к толстой бабе, приставленной ею к больному на время своего отсутствия и качавшейся теперь от одолевавшего ее сна, сидя на стуле насупротив его, – если будет шум в доме… и его разбудят, скажи… скажи ему, – повторила она прерывающимся голосом, – чтоб он не беспокоился… что гости… господин Сусальцов – знаешь? – Пров Ефремович… Ну, что он приехал… понимаешь?..
– Пров Е… А чего ж этто он по ночам ездит?.. У нас, барышня, сами знаете, про гостей белья нет… Разве с собою привезли… – залепетала в ответ, протирая глаза обеими руками и зевая до ушей, мать Варюши.
– Тебя о белье не спрашивают, – возразила ей чуть не плача Настасья Дмитриевна, – ты только скажи ему… если он услышит и спросит: кто… Успокой его, понимаешь? Скажи, что приехали… ночевать, гости… И ни за что сама не отходи от него, пока я не вернусь!..
– Чего ж уходить-то, сама знаю, не бросить их недужного! – пробурчала угрюмо Мавра, очевидно уколотая раздраженным тоном барышни.
Та все так же поспешно и осторожно выскользнула из комнаты и направилась опять в коридор.
На противоположном конце его, за стеклянною дверью, ведшею в залу, блеснул, показалось ей, свет – и в тот же миг погас… Но вот опять вспыхнул он, все сильнее разгораясь… Там были люди, до нее уже доносился гул двигавшихся ног… «Сени у нас со двора никогда не запираются, там и замок давно проржавел, – сообразила она, – они прямо и взошли».
Она бестрепетно направилась в залу, отворила дверь…
– Кто тут, что нужно? – громко и твердо выговорила она.
Только что зажженный фонарь с круглым медным рефлектором мгновенно приподнялся на уровень ее лица и ослепил ей в первую минуту глаза. Но в то же время раздался чей-то, будто уже слышанный ею, голос, и кто-то быстро подошел к ней: