Болеслав Маркевич – Бездна. Книга 3 (страница 10)

– И как же? – дрогнул голос у спрашивавшей. – Кормиться ведь чем-нибудь нужно было…

– Гроши!.. В ином месте даром кормили из-за этого самого монашеского подрясника… Да и перехватил к тому же малую толику в Москве, у одного там нашего, легального.

– Долго оставался ты в Москве?..

– Утром приехал, к ночи ушел.

– Разве негде было тебе остановиться?..

– Ненадежно… Общая травля пошла, забирают одного за другим… Ловкий прокурор завелся у них… Ну и жандармерию подтянули, как видно… Весь клубок до конца размотают, – злобно пропустил он сквозь зубы.

Наступило молчание. Сестра с побледневшими губами, вся выпрямившись на диване, следила за ним глазами. И кто скажет, какою мукой исполнены были теперь голова ее и сердце! «Из-за чего, из-за чего обрек он себя на гибель!» – стояло гвоздем в ее помысле.

– И у других… та же неудача? – пролепетала она.

Он вопросительно взглянул на нее…

– Народ пропаганде вашей не сочувствует? – пояснила она.

Он только кивнул, закусив губу.

– Так что же тогда, Володя!..

Темною тучей обернулось на нее лицо брата.

– Наше дело правое, мы должны были идти – и пошли! – промолвил он с горячим взрывом, как бы оправдывая себя не только в ее, но и в собственных глазах.

Она почуяла этот оттенок в его выражении:

– Правое ли, Володя, подумай! – воскликнула она, бессознательно заламывая руки. – Правое ли, когда те, для кого приносите вы себя в жертву, не признают, не принимают вас и выдают врагу!..

– Все равно! – возразил он нетерпеливо. – Вековое рабство отняло у этих людей всякое сознание их гражданских прав: наш долг пробудить их! Мы должны были идти и пошли… и будем действовать, пока последнего из нас не забрали! – повторял он с лихорадочно прерывавшимся голосом и путаясь ногами на ходу. – Революцию можно вызвать в России только в настоящее время, – понимаешь! Теперь или очень не скоро… быть может, никогда, – подчеркивал он, – теперь обстоятельства за нас: чрез десять, двадцать лет они будут против нас… Понимаешь ты это… понимаешь?

Она уныло закачала головой:

– Нет, Володя, не понимаю… То, что я вижу вокруг себя, то, с чем сам ты вернулся теперь, все это, напротив…

Он махнул нетерпеливо рукой, прерывая ее:

– Да ты не понимаешь! Так слушай…

Он продолжал, как бы отчитывая выученный урок:

– Каждый день, каждый час, отделяющий нас от революции, стоит народу тысячи жертв и уменьшает шансы на успех переворота… Это очень просто, – пояснил он, – пока, теперь то есть, самый сильный и могущественный враг, с которым приходится нам бороться, – это правительство. Но враг этот стоит совершенно изолированный; между ним и народом не существует еще никакой посредствующей силы, которая могла бы помочь врагу остановить и удержать народное движение, раз бы оно началось. Дворянство сокрушено самим правительством; tiers état⁸ еще не успело выработаться… Но пройдет еще несколько лет, и условия эти изменятся. Уже теперь существуют в зародыше все условия для образования у нас, с одной стороны, весьма сильного консервативного элемента крестьян-собственников, с другой – капиталистской, торговой и промышленной, консервативной же буржуазии. A чем сильнее будет это образовываться и укрепляться, тем возможность насильственного переворота станет более проблематическою… Говори же, должны ли мы были или нет идти в народ с революционною пропагандой именно в настоящий момент, когда нам благоприятствуют общественные условия?..

– Да, – медленно и тихо проговорила она, – вы и пошли, и чего же достигли?.. Ведь дело ваше оказывается та же сказка про синицу, которая похвалялась, что море зажжет.

Он не ожидал этих слов, этого обидного сравнения: изможденные щеки его покрылись мгновенным румянцем, глаза сверкнули.

– Давно ли ты стала плевать на наши убеждения? – крикнул он язвительно, закидывая назад свои длинные волосы машинальным движением руки.

Но она не смутилась; она решилась высказать ему все:

– К чему ты говоришь это, Володя? Вопрос не в «наших убеждениях», a в том пути, который вы избрали, чтобы помочь народу. Путь этот не верен, вы должны это видеть теперь. То, что ты мне сейчас проповедывал, вы вычитали у ваших женевских вожаков: вы могли обольщаться их теориями, пока пропаганда была еще у вас только в намерении… Но теперь, теперь, когда вы испытали на деле такое ужасное разочарование… Ты упорствуешь, ты хочешь доказать мне и себе самому, что вы были правы… Но я тебе не верю, ты не можешь этого серьезно думать!.. Я не умнее тебя, но я предчувствовала, и с каждым днем становилось для меня яснее, что ничего, кроме того, с чем ты вернулся теперь домой, не может ожидать ваше дело.

– Откуда же этот дар пророческого предвидения? – спросил он с неудачным намерением глумления, затягиваясь во всю грудь и пуская дым к потолку, чтоб избегнуть невольно тревожившего его блеска устремленных на него зрачков ее.

– Оттого, – пылко выговорила она, – что я хочу правде прямо в глаза смотреть, a не тешиться обманом, как бы люб он для меня ни был… Народу не нужна ваша пропаганда, он ее не хочет!.. Он совсем не то, что мы думали… Мы с тобою в Москве читали Лассаля, изучали вопрос о пролетариате. Но наш крестьянский мир, народ, это совсем не то. Я теперь третий год вожусь с крестьянами, бываю в их избах, лечу их; я пригляделась к ним, прислушалась, поняла… То, что ему нужно, этому народу, вы никогда не будете в состоянии дать ему! Вы всё на экономической почве думаете строить, a у него в мозгу и в сердце два крепкие слова засели, которых топором у него не вырубить: Бог на небе и царь на земле. И не верит он вам потому, что чует в вас врагов этих своих заветных понятий.

– Да, – силясь усмехнуться, возразил ей брат, – пока не успели насчет сего научить его уму-разуму.

Она пожала плечами.

– Нет! Народ наш гораздо умнее, гораздо проницательнее, чем мы это себе представляли, Володя… Он свою правду, ту правду, которую мы признать не хотим, держит неколебимо в голове… Вспомни, например, хоть историю Герцена с раскольниками, у которых он думал найти ядро для революции в России, и как он удивлен был, что эти же раскольники, преследуемые правительством, оказались, – я еще недавно перечла рассказ об этом у Кельсиева⁹, – самыми верными подданными царя…

Володя перебил ее гневным возражением:

– Кельсиев, разве это авторитет! Он предатель был и шпион.

– Ах, опять эти слова! – воскликнула Настасья Дмитриевна возмущенным голосом. – Шпион, предатель!.. А если это неправда, если он действительно, вот как я теперь, мучительно, но неизбежно пришел… должен был прийти к этому разочарованию во всем, чему пред этим верил!.. Ведь и я, значит, по-твоему, тоже предательница, потому что не верю больше в революцию, не верю тому, о чем мы с тобой так пламенно мечтали, думая, что это так необходимо и так легко должно осуществиться… Но не могу же я вдруг обратиться в слепую и глухую, когда то, что я вижу кругом, говорит мне с каждым днем все сильнее, что эти мечтания наши – ложь была одна и призрак, что ты… что все вы губите себя напрасно, и мало того, что губите себя, совершаете еще величайшее преступление пред тем же народом, во имя которого вы будто бы действуете…

– Преступление! – растерянно повторил Володя.

Страстная убежденность сестриной речи пронимала его насквозь; она забирала его теперь за самые корни тех мучительных сомнений, которые не раз охватывали его душу в продолжение его революционной эпопеи и против которых каждый раз ратовала его воля с тою же энергией, с какою выступали древние отшельники на борьбу с соблазнами искушавшего их духа тьмы.

– Да, преступление – и худшее из всех! – подтвердила она с какою-то неженскою силой выражения. – Вы под именем свободы хотите навязать ему деспотизм, в тысячу раз ненавистнейший, чем тот, от которого вызываетесь избавить его; вы насиловать совесть его хотите, снести с лица земли то, что искони ему дорого и свято – и заменить это… Чем заменить? – воскликнула она зазвеневшим вдруг какою-то безнадежностью голосом, – что могли бы дать мы, ты подумай, этому народу вместо богов, которым молится он до сих пор?.. Ведь у всех у вас идеала никакого нет, кроме все той же революции, во что бы ни стало!.. Разве этим может быть жив человек народа, выросший на иных…

Брат перебил ее еще раз (он видимо хватался за последний аргумент свой):

– Мы ничего не намерены «навязывать»; мы стремимся уничтожить тот старый, сгнивший дотла сословный и правительственный строй, который препятствует свободному проявлению народной воли, – мы анархии хотим!..

– Анархии, да, знаю… Ну хорошо! А там что?

– Там, – молвил он, качнув головой снизу вверх, – там сама жизнь покажет, что нужно будет делать[7].

– А хочешь, я тебе скажу, чем бы выразилась эта народная воля, если бы вы как-нибудь, помимо ее, успели разнести «старый правительственный строй» и заменить его вашею анархией? Он, народ, призвал бы того же царя, против которого вы идете, и чем беспощаднее стал бы расправляться царь с вами, «бунтовщиками», тем выше поднялся бы он в его глазах… Дико это, невежественно, – как хочешь рассуждай, – но для меня это так же неопровержимо теперь, как то, что предо мною эта свеча горит!..

Молодой революционер прыгнул с места, словно ужаленный.

– Так что же из слов твоих вывести следует? Что мы не только не нужны, но еще ж вредны тому самому, скованному по рукам и ногам, русскому человечеству, мужику и рабочему, на освобождение которого обрекли мы свою жизнь, – что мы же, мы – злодеи его и губители?..