Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 60)

— Обещал не принимать. И пока вроде не нарушает обещания. Пока. А завтра? А через месяц? Ты перед табаком не можешь устоять, а он...

После этого сокрушительного довода я неторопливо распечатываю вторую сегодня пачку сигарет, щелкаю зажигалкой и с наслаждением закуриваю.

Мы сидим друг против друга за нашими письменными столами, так что мои повадки курильщика у Борислава на виду, и я чувствую, что он, того и гляди, запустит мундштуком мне в голову.

— Губит себя, несчастный!.. — бормочет он с легким презрением и пытается углубиться в лежащие перед ним бумаги.

— Скверно, что мне не удается найти ему другую компанию, — возвращаюсь я к тому же. — Говорил там, чтобы им занялись по молодежной линии... Ребята пошли к нему, пробовали увлечь его чем-нибудь, но он на в какую — совершенно некоммуникабельный. То ли от природы, то ли стал таким — но абсолютно некоммуникабелен. А когда человек один...

— Когда человек один?.. — сердито прерывает меня Борислав. — А ты пробовал прикинуть, сколько в этой жизни ты был один? Не дней и не месяцев, а сколько лет?

— Ну вот еще... Сейчас ты начнешь мерить этого паренька на свой или на мой аршин! Нас с тобой профессия обрекала на одиночество.

— Причем тут профессия? Все дело в характере, — так же сердито возражает мой приятель. — Малому уже двадцать один год, а у него все еще не сложился характер.

Борислав яростно сосет мундштук и опять склоняется над бумагами. Я тоже пытаюсь сосредоточиться над своими досье, теми самыми, которые я получил из ведомства генерала Антонова и которые касаются целой галереи типов, начиная с уже упомянутого советника по культуре Томаса и кончая группой наркоманов болгарского происхождения.

Скоро год как я сижу в этой тихой и чистой служебной комнате: голые оштукатуренные стены, огромный шар молочного цвета, свисающий с оштукатуренного потолка, широкое окно, закрытое полупрозрачными белыми шторами. Обстановка своей скучной белизной напоминает больничную палату, и я чувствую себя совсем как больной, которого заперли здесь на длительное, очень длительное лечение, исход которого весьма проблематичен.

Когда Борислав вызволил меня из той западни в Копенгагене и мы прибыли сюда, я был в таком состоянии, что даже толком не воспринимал, как проходят дни, и даже, кажется, не давал себе отчета в реальности обстановки, иными словами, все вокруг меня выглядело так, словно меня и это «окружающее» разделяли какие-то полупрозрачные, слегка качающиеся шторы — вроде тех, что сейчас на окне. Со стороны я, быть может, и не казался таким законченным идиотом, во всяком случае, на обращенные ко мне вопросы давал в общем и целом осмысленные ответы и делал что мне велели. Но все, что меня окружало, я видел как-то смутно, а голоса шли вроде бы очень издалека, и единственное, что я видел вполне ясно, до отвращения ясно, были физиономии и фигуры недавнего кошмара.

Борислав снова уехал по какому-то заданию, а мне предложили длительный отпуск, однако после пережитого там одиночества мысль о том, что я останусь один в своей холостяцкой квартире или окажусь в каком-нибудь доме отдыха, прямо-таки страшила меня. Мне казалось, достаточно еще одной дозы одиночества, пусть самой небольшой, и мною займутся психиатры. Поэтому я стал ходить на службу, а после работы допоздна засиживался у того или иного сослуживца, и мне было решительно все равно, чем я буду заниматься после ужина — смотреть телевизор, возиться с детворой или играть в карты. Возвратившись наконец в, свою пустую квартиру, я старался скорее лечь в постель, чтобы уснуть и не думать о прошлом, хотя не думать о нем я не мог, а когда все же переставал о нем думать, пережитое начинало мне видеться во сне.

Но потом, два-три месяца спустя, все стало на свои места, преследовавший меня кошмар мало-помалу рассеялся. Именно в это время снова объявился Борислав. Он было запропастился где-то на Западе, точнее говоря, его «запропастили». Он тоже едва унес ноги и, так же как я, поступил на лечение в эту тихую белую канцелярию.

Нам поручили изучать и анализировать секретные доклады и донесения, присылаемые издалека людьми вроде нас, только более счастливыми, чем мы. Таким образом, мы продолжали плавать в знакомых водах противника, правда, это было воображаемое плавание ибо нашу работу выполняли другие, а мы занимались совсем не своим делом.

Разумеется, мы оба не теряли надежды на то, что в один прекрасный день нас все же выпишут, однако этот день казался чем-то весьма далеким и смутным, каким нам представлялся и будущий наш маршрут.

— Для меня уже пять стран на Карте Западной Европы зачеркнуты, — сообщает безо всякого повода Борислав, оторвав глаза от папки.

— Не пять стран, а вся карта целиком зачеркнута, — возразил я. — Вся карта — и для тебя, и для меня... Можешь не сомневаться, на нас везде заведены досье.

Борислав глядит на меня с унылым видом. Потом берет верх свойственная ему невозмутимость, и он тихо говорит:

— Ничего. Есть и другие континенты...

Если не считать таких вот случайных реплик, мы никогда не сетуем на судьбу — к чему бередить раны? Сидим друг против друга за письменными столами и сосредоточенно изучаем бумаги.

— Морфий — это еще полбеды, — замечаю я, поднимая голову. — Как бы не случилось худшего...

— Боишься, что твой подопечный начнет курить? — вставляет Борислав. — В сущности, хрен редьки не слаще.

— Опасаюсь, как бы он не влип!.. — продолжаю я, не обращая внимания на его глупые шутки. — Если уже не влип...

— Почему ты думаешь, что они остановят свой выбор на нем? — спрашивает мой друг, прекрасно понимая, о чем идет речь. — Они предпочтут более легкую жертву, какого-нибудь подонка.

— Не всегда легкая жертва предпочтительней. Какой смысл Томасу связываться с подонком, если на него уже нельзя рассчитывать? Притом эти вот все, — я указываю на лежащие передо мной досье, — довольно никчемный человеческий материал. Болваны, оболтусы, трепачи. Все, кроме нашего. И если Томас в самом деле решил завербовать кого-нибудь из этой шайки, он наверняка попытается завербовать его.

— Ну и что? Попытается и останется с носом. Может, парень и оступился разок, только не следует забывать, что это сын Любо Ангелова.

— Если бы Любо его воспитывал.

— Ты меня уморишь своей мнительностью... — бросает Борислав и встает.

Он идет к окну, приподнимает белую полупрозрачную штору и засматривается на улицу. Я рассеянно слежу за ним и мысленно вижу все то, что в данную минуту видит он, все до мельчайших подробностей — бетонированный внутренний двор, выстроившиеся в ряд служебные «волги» и «мерседесы», небольшую группу шоферов, болтающих в сторонке, часового у закрытых двухстворчатых ворот со стороны улицы и противоположное крыло здания с пятью рядами окон. Тихо, изолированно — совсем как в больнице.

— Но чем его может соблазнить этот иностранец? — спрашивает Борислав, резко поворачиваясь спиной к окну. — Коробкой ампул? Пачкой банкнот? Сладкой жизнью на чужбине? Ты же сам утверждаешь, что парень не глуп...

— Томас тоже не глуп. Трудно сказать, на какую удочку он захочет его поймать, да и захочет ли. А еще труднее сказать, как поведет себя Боян. Ничего определенного я не знаю, но у меня такое предчувствие, что кадриль начнется именно вокруг него. Предчувствие, понимаешь?

— Ты меня уморишь своими предчувствиями, — мучительно вздыхает Борислав. — Чтобы сын Любо Ангелова да стал предателем!

Он делает три шага к столу и в сердцах бросает на бумаги пустой мундштук. Потом произносит слова, которых я жду давно:

— Дай сигарету.

Здание у Львиного моста, в отличие от нашего, старое, неприветливое, мрачное. Стены в коридорах только что покрашены, деревянные части обильно покрыты лаком, но от этого обстановка посвежела настолько же, насколько способна посвежеть старушка, пустив в ход пудру и помаду.

Неторопливо поднимаюсь по лестнице, па каменным ступеням, стертым ногами бесчисленных посетителей, как бы прогнутым посередине. Всякий раз, когда я вхожу в это здание, мною овладевает чувство, что меня схватили полицейские и «ведут на допрос к Гешеву», как сказал мне однажды Любо. Но я несколько моложе Любо и ни разу не бывал в этом здании, когда тут находилось полицейское управление. С этой лестницей я познакомился в день Свободы.

Девятое сентября было ясным и солнечным, как и подобает, первому дню Свободы, но тут, внутри, было сумрачно и уныло, в коридорах мерцали желтые электрические лампочки и торопливо двигались взад-вперед люди в гражданской одежде, в кепках, с автоматами наперевес. Я долго блуждал, прежде чем обнаружил своего бай Павла в кабинете какого-то начальника. Бай Павел тоже заделался начальником, но для меня он по- прежнему был бай Павел, и я без лишних слов, не обращая внимания на человека за письменным столом, поспешил заявить, что хочу поступить в милицию.

— Глупости. Мал еще, — отрезал бай Павел.

— Как это «мал»? Мне скоро восемнадцать исполнится, — соврал я глазом не моргнув, хотя мне еще и семнадцати не было.

Бай Павел и сидящий за письменным столом переглянулись.

— Наш паренек. Сирота, — пояснил мой покровитель.

Минуту спустя начальник уже заполнял мою милицейскую анкету.

— Как тебя звать-то?