Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 59)
— Ты только что рассказывал мне про то, как случайно поскользнулся и получил на память этот небольшой шрам. Но послушай, мой мальчик, ведь ты теперь снова поскользнулся, в переносном смысле, конечно, да так поскользнулся, что и в самом деле можешь очутиться... не знаю где. Мало того, один из твоих дружков по «Ялте», некий Пепо, недавно всучил тебе тысячу левов.
— Это касается только меня и Пепо.
— Ты так полагаешь? Зря. Потому что деньги, которыми Пепо поделился с гобой и не знаю с кем еще, он украл у своего отца. Теперь отец подает на вас в суд и... Впрочем, эту тысячу левов я уже внес от твоего имени, чтоб тебя не таскали на допросы и по судам...
— Вы меня ставите в очень неловкое положение... Я же вас не просил!
— Ты сам себя поставил в неловкое положение. И дело тут не в деньгах. Деньги ты мне вернешь, когда сможешь. Однако тебе хорошо известно, что есть и другие вещи, более серьезные.
Боян молчит потупившись.
— И по этому поводу тебя уже дважды вызывали в милицию, не так ли?
Он молчит, все так же неподвижно глядя перед собой.
Я собираюсь продолжать, только вдруг, безо всякой надобности, снова вспоминаю тот вечер в пастушьей хижине: холодное дыхание ночи, хлещущий дождь снаружи, красные огоньки сигарет и до странности неожиданный вопрос Любо: «Эмиль, а что бы ты сделал, если бы твой сын стал предателем?».
Глупости, дорогой мой. Ты лучше скажи, что нам делать теперь, когда твой сын стал наркоманом.
Глава 2
— Этот центр в Мюнхене, конечно же, должен быть обезврежен, — произносит генерал. — И, разумеется, искать подходы к нему надо крайне осторожно. Кого туда послать, ума не приложу...
Он напряженно всматривается в пространство светло- голубыми глазами, почти неприлично голубыми, для генерала. Потом оборачивается ко мне, щурится и говорит:
— Тебя, что ли?
Шеф всегда щурится, когда хочет скрыть веселые огоньки в глазах, но мне хорошо знакомы привычки генерала, и нет надобности следить за его взглядом.
— Вы шутите, — тихо отвечаю я.
— Почему бы не пошутить над тобой, горемыкой, осужденным на канцелярскую работу.
Я не протестую — определение вполне верное, как мне кажется.
— А ты недурно справляешься с этой канцелярской работой.
— Что мне остается? — уныло соглашаюсь я.
Вид у меня, должно быть, весьма сокрушенный, потому что генерал неожиданно хохочет — недолго и негромко, как обычно.
— Кофе будешь пить?
Мы покидаем письменный стол с его строго служебной обстановкой и располагаемся в темно-зеленых креслах под темно-зелеными листьями ухоженного канцелярского фикуса. На столике, кроме двух чашечек кофе, дымится небольшой кувшинчик — знак внимания со стороны секретарши, которая помнит, что мне одной чашки кофе недостаточно.
— Может, закуришь? — спрашивает генерал и открывает большую коробку с экспортными сигаретами.
Эта помпезная коробка пылится здесь с прошлого года, если не дольше, и шеф прекрасно знает, что я ни разу не посягнул на его изысканные выветрившиеся сигареты, но вопрос «может, закуришь?» чисто протокольная фраза в этом кабинете, которая означает «можешь курить». Вежливо отклонив предложение, закуриваю свои. Отпив кофе, генерал переводит взгляд на меня и снова смеется.
— Вам смешно. Но если бы вы знали...
— Я рад за тебя, — прерывает меня шеф. — После такой истории, как эта, копенгагенская, другой бы на твоем месте годился бы только в пенсионеры. А тебе уже не сидится тут, хотя еще и года не прошло с тех пор.
— Что ж, человек вправе дорожить своей квалификацией, товарищ генерал.
— Не отрицаю, только боюсь, что тебе придется на время переквалифицироваться. — Видя, что я собираюсь что-то сказать, шеф предупреждающе поднимает руку и добавляет: — Я не сказал «отныне и навеки», а «на время». Начнем с того, что те места, где ты работал до настоящего* времени, стали для тебя запретной зоной. Да и в другие тебя послать не так просто... Ты уже меченый, Боев.
— Понимаю. И ни на что не претендую, кроме одного: не обращайтесь со мной как с инвалидом.
— А с тобой так никто и не обращается. Потому-то, между прочим, я тебя и позвал...
Генерал берет одну из своих подопревших, выветрившихся сигарет, долго рассматривает ее, словно колеблясь, то ли закурить, то ли нет, потом кладет ее обратно и откидывается в кресле.
— Сегодня утром мы говорили с генералом Антоновым из контрразведки и решили возложить на тебя одну задачу, которая несколько оторвет тебя от бумажных дел. Тем более, что ты уже располагаешь некоторыми данными, полученными, правда, по другой линии, о достойных внимания объектах.
В моем взгляде явное недоумение, но я молчу.
— Я имею в виду наркоманов, упомянутых третьего дня, когда речь шла о сыне Ангелова. Кстати, он уже порвал с этой шпаной?
— Почти. Во всяком случае, старается избегать их.
— Ясно: он будет их избегать, а они будут искать его общества. Но об этом позже. Сейчас интересно другое: последнее время к этой шайке стал липнуть какой-то западный турист. Молодой человек, мать — болгарка, отец — иностранец. К нам приезжает уже второй раз, и в обоих случаях — через Стамбул. У них теперь мода ездить в Стамбул глотать наркотики. Но этот наезжает в Болгарию, остается тут по месяцу и больше, вступил в связь с одной девчонкой из этой же шайки и, что особенно бросается в глаза, поддерживает контакт с их посольством.
— Если он у них частый гость, едва ли они пользуются его услугами.
— Да, разумеется. Но ходит он туда не часто. Нанес один-единственный визит, но какой: продолжительностью в четыре часа с половиной. И не ради того, чтобы полистать журналы. Все это время он провел в кабинете Томаса.
— Многовато для одного визита, — признаю я. — Только не исключено, что все эти четыре с половиной часа ушли на игру в вопросы и ответы. Томас ту? человек новый, притом совершенно изолированный, так что неудивительно, если он пытается выудить максимум информации из этого типа, шляющегося повсюду и уже стакнувшегося с нашими красавчиками.
Это свое замечание, как и предыдущее, я делаю не для того, чтобы сообщить нечто такое, чего генерал не знает, а просто чтобы вслух отметить возможность тех или иных обстоятельств. И это весьма характерно для наших разговоров.
— Бесспорно, — кивает шеф. — Пока что у нас нет никаких данных, что Томас возложил какую-то задачу на этого туриста, Чарли его зовут или как там, не помню. Но когда перед тобой, с одной стороны, банда наркоманов, а с другой — западный дипломат и между ними болтается некий Чарли, возможно выступающий в роли связного, то можно ли закрывать глаза на это?
Он тоже не говорит ничего такого, чего бы не знал я, но это макетирование обстановки вносит определенную ясность и представляет собой часть обычного ритуала, так же как этот его небрежный жест, побуждающий меня налить себе вторую чашку кофе.
— С наркоманами на первых порах надо держать ух востро, — тихо говорит генерал. — Они могут представлять опасность не только в бытовом отношении.
— Да, но они могут представлять опасность и для того, кто их использует, — продолжаю я развивать другую версию. — А Томас опытный разведчик, он не может не знать, что наркоман — это палка о двух концах.
— Верно. Но у Томаса нет выбора. А раз у него нет выбора, то не исключено, что он решится прибегнуть к помощи этого отребья.
Шеф наклоняется вперед, снова берет экспортную сигарету, но, прежде чем я собрался поднести ему зажигалку, опять кладет ее в коробку.
— Естественно, может оказаться, что ничего такого тут нет. Однако мы обязаны знать, что есть и чего нет. Во всех случаях было бы не вредно повнимательней разобраться, что он за птица, этот Томас, и присмотреться к его поведению. В первые недели после приезда он где только ни появлялся, а потом вдруг присмирел. Почему?
— От невезения, а может, нашел что искал.
— Да. И даже если.ничего не нашел, все равно он не станет сидеть сложа руки. Так что, как видишь, дело не в одних наркоманах. Впрочем, в ведомстве Антонова ты получишь более подробные данные.
Последняя фраза означает, что разговор окончен. Я залпом выпиваю содержимое чашки, чтоб добро не пропадало, и встаю.
— Давеча ты несколько уклончиво ответил мне относительно мальчишки Ангелова, — замечает генерал и тоже встает. — Или ты уже поднял руки?
— Трудно вырвать человека из одной среды, если не можешь предложить ему другую, — неохотно отвечаю я.— Вы же сами сказали, он будет избегать их, а они будут преследовать его. Словом...
— Словом, такое дело одним назидательным разговором не решить, — делает вывод шеф вместо меня.— Понимаю. Но ты ведь тоже не из тех, что бросают повозку среди грязи, верно?..
И он смотрит на меня своими ясными глазами, как бы стараясь убедиться, что не ошибся в своей оценке.
— Ты, говорит, не из тех, что бросают повозку среди грязи...
— А в сущности, я именно так и поступил — бросил повозку среди грязи.
— Вытащишь, — успокаивает меня Борислав и шумно сосет свой янтарный мундштук. Точнее говоря, сосет 271 воздух, потому что мундштук его пуст. Борислав вот уже в который раз тщетно пытается бросить курить и в кризисные моменты обманывает себя этим пустым мундштуком.
— Легко тебе рассуждать. Был бы ты на моем месте...
— Ведь малый больше не принимает морфий?