Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 57)
— Слышал, конечно...
Он как-то вяло кивает. И в его взгляде, явно избегающем меня, также сказывается какая-то вялость. И в выражении этого красивого, немного бледного лица видна то ли апатия, то ли рассеянность, то ли обычная усталость.
— Может быть, это тебя не интересует, но в то время, когда твой отец узнал о твоем рождении, мы были с ним вместе там, в горах, на границе.
— Любопытно.
— Я отлично понимаю, что ничего, любопытного ты в этом не видишь, однако обязан рассказать все, чтобы тебе было яснее то, о чем я расскажу дальше.
Парень покорно склоняет голову, давая понять, что готов вытерпеть до конца мои излияния.
— Той самой ночью нам предстояло драться с бандитами, стреляться с ними почти в упор по принципу «ты или я», а когда на рассвете все утихло, знаешь, что сказал мне твой отец?
Юноша продолжал сидеть все с тем же безучастным видом, склонив голову.
— «А я уж подумал, мне хана! В эту ночь, Эмиль, я испытал страх. Испугался, что малый останется сиротой ». И много лет спустя, когда враг подло нанес твоему отцу удар в спину, мне довелось быть с ним и в его последний час...
Это мое почти торжественное вступление неожиданно повисает в воздухе, потому что в следующее мгновенье из соседней комнаты доносится какой-то шум, затем слышится возглас «Боян!», и парень опрометью кидается туда, захлопывая за собою дверь.
Судя по всему, Мария и в самом деле больна, и я начинаю чувствовать себя неловко, я готов дать отбой, проститься наспех, отложив визит до более удобного времени. Но прежде чем вернулся Боян, в комнате появляется Любо.
Он не впервой выкидывает со мной подобные номера. И если в данную минуту я все еще нахожусь в этой запущенной квартире, торчу тут, в углу, между допотопным радиоприемником и пыльным фикусом, то причиной этому вечная его привычка внезапно появляться на моем пути, что-нибудь доказывая мне и убеждая. Это, конечно, не значит, что я его вижу в буквальном смысле слова, что я страдаю галлюцинациями, однако мне кажется, что я ощущаю его присутствие всем своим существом, своим нутром чувствую его беззвучные, но вполне отчетливые слова:
«Сиди. Не смей отступать».
«Отстань, — мысленно отвечаю я. — Разве не видишь, что момент неподходящий».
«Не юли. Сиди».
«А какой от этого толк от того, что я буду сидеть? В няньки я не гожусь, сам знаешь».
«Не вздумай отступать, — настаивает на своем Любо. — Раз ты уже здесь, не смей отступать». Он не разговаривает со мной, он просто повторяет одно и то же как бы для того, чтобы внушить мне определенную мысль, одну-единственную — главную. До чего упорный человек. Он всегда был таким.
Паренек снова появляется в прихожей, он и теперь, как и в первый раз, торопится закрыть за собою дверь.
— Видите, что получается, — говорит он раздраженно. — Вы здесь сидите, а мать не может пройти...
— Я ухожу, — говорю я, срываясь с места.
И, поскольку во мне не умолкает настойчивый шепот Любо, добавляю:
— Давай выйдем.
— Куда?
— Пойдем выпьем по чашке кофе...
— Не могу. Не оставлю же я мать одну, возражает парень.
— Мы ненадолго, минут на пятнадцать-двадцать.
— Сказал же: не могу! — упрямо твердит он.
— Вот что, мой мальчик, — говорю я с той мягкостью, которая не сулит ничего хорошего. — Я пришел сюда не ради того, чтобы делиться с тобой старыми воспоминаниями, а ради чего-то более важного. Настолько важного, что разговор этот так или иначе должен состояться. И именно сегодня.
— Именно сегодня?
— Чем скорее, тем лучше для тебя.
— Только, ради бога, не надо обо мне заботиться.
— Я не о тебе забочусь. Я думаю о твоем отце.
Окинув меня беглым взглядом, он отвечает с таким усталым выражением, словно все его упрямство вдруг иссякло:
— Ясно, это уж как водится: мертвые куда важнее живых... Ладно, подождите меня внизу.
Минут через пять я уже шагаю по бульвару Дондукова в обратном направлении, а справа от меня идет этот парень.
— Куда же мы пойдем пить кофе? — безучастно справляется он.
— Туда, где кофе не пахнет хозяйственным мылом и где разрешено курить.
— Надо же, — роняет Боян. — Такое возможно разве что в «Софии».
«А «Ялта» чем хуже?» — так и подмывает меня спросить, но, проглотив эту реплику, я охотно соглашаюсь:
— Почему бы нет? Пусть будет «София».
Каким-то чудом нам сразу удалось найти свободный столик у самого входа и сравнительно быстро получить то, что было заказано, — двойной кофе для меня и виски для Бояна. Мой сосед не производит впечатления заправского пьяницы. Он добавил к содержимому бокала почти полстакана содовой и лишь изредка отпивал по маленькому глотку, словно старался продлить удовольствие и не вводить меня в лишние расходы.
С нашего места были хорошо видны входящие и выходящие посетители, преимущественно молодые дамы и кавалеры. Однако мой спутник почти не пользовался этой возможностью и вообще не проявлял какого-либо интереса к окружающей публике. Он курил, рассеянно смотрел на площадь сквозь витрину, и его лицо выражало досадливое смирение человека, решившего до конца вытерпеть испытание, уготованное ему судьбой.
— Ты, наверное, давненько не был на могиле отца?— небрежно спрашиваю я (таким тоном обычно спрашивают: «Ты давненько не постригался?»).
— Ни разу не был там после похорон. Не любитель я ходить по кладбищам.
— Я тоже. Но позавчера мы провожали в последний путь нашего умершего сотрудника, и я попутно наведался туда. Обелиск совсем рассохся, а надпись почти начисто смыли дожди. Мать, как видно, тоже там не бывает.
— Нет. Никогда.
— Это, конечно, мелочи, — поясняю я со свойственной мне сговорчивостью. — И ты зря говоришь, будто мертвые для нас важнее живых. Но среди мертвых есть такие, о которых нелишне вспоминать время от времени. Я не сомневаюсь, ты тоже о нем вспоминаешь, хоть и не бываешь на кладбище.
Молодой человек не говорит ни да ни нет, продолжая рассеянно глядеть на площадь с таким видом, будто ничего не слышал, Потом он на какое-то мгновенье задерживает взгляд на мне и опускает глаза на свой бокал.
— Понимаете... мне ничего не стоит сказать «вспоминаю», и это, верно, было бы одинаково приятно и вам и мне. Но вся штука в том, что я не вспоминаю... или вспоминаю очень редко. И вообще чего ради вспоминать человека, которого ты почти не знаешь, несмотря на то, что он приходится тебе отцом...
Погасив сигарету, он отпивает небольшой глоток виски и снова погружается в созерцание своего бокала, тогда как я размышляю над только что сказанным. Какие стройные суждения. Сразу видно, университетские лекции и пухлые книги уже дают свои плоды.
— Но мать, наверное, иногда рассказывает тебе о нем.
— Да. Только не вообразите, что она рассказывает о его подвигах. Их совместная жизнь была сплошным кошмаром, потому что она домогалась одного, а он делал другое, и мне уже осточертело выслушивать ее жалобы на то, как она без конца настаивала, чтобы он подыскал для себя более спокойное место, а он делал по-своему и в конце концов испортил жизнь и себе и ей, и так далее, и так далее... Что вы хотите, если она всегда его любила и ненавидела в одно и то же время, она и по сей день любит его и ненавидит, и это будет продолжаться до самого конца.
— А ты как об этом думаешь?
— Что тут думать? Мать по-своему права. А отец — он, видно, старался держаться подальше от нее... Подальше от скандалов. Не понимали они друг друга.
— Но ты все-таки кое-что знаешь о нем, о его жизни...
— Ну и что? — Снова мельком взглянув на меня, парень опускает глаза и продолжает, точно рассуждая о чем-то сам с собой: — Зачем ему было гоняться в лесах за диверсантами, когда у него была семья Почему именно он этим занимался, а не кто-нибудь другой вроде вас, кому приходится думать только о самом себе?
— У него было чувство ответственности...
— Перед кем?
«Перед родиной», — порываюсь я сказать, поскольку это проще всею, но воздерживаюсь. Простые вещи порой труднообъяснимы. Скажи такому вот «перед родиной», и он начнет смеяться.
— Перед людьми, Боян.
— Перед какими людьми? Теми, что сидят по кабинетам?
— Многие из тех, что нынче сидят по кабинетам, тоже в свое время бродили по лесам с автоматом в руках.
— Да, в свое время... Тогда другого выбора не было. А ведь он продолжал жить как партизан, когда все уже переменилось.
— Вот именно, как партизан, — киваю я. — Это чувство ответственности у него особенно обострилось, стало как бы незаживаемой раной как раз в ту пору, когда он был в партизанах.
Я произношу эти слова, а меня не покидает ощущение, что они тонут в пустоте, даже не доходя до сознания молодого человека. Однако вопреки этому ощущению мне трудно замолчать, и я кратко, в нескольких словах, рассказываю историю, которую в свое время услышал от Любо. И все это время мне кажется, что слова мои звучат бессмысленно и тонут в пустоте.