Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 56)
— А у меня, братец мой, есть сын...
Только этому его сыну, второму, не суждено было долго прожить на свете. Получив сообщение о гибели Любо, Мария пришла в состояние полной депрессии, заботу о ребенке доверили другой женщине, и через непродолжительное время его унесла какая-то болезнь, не помню, какая именно, хотя это не имеет значения, раз это существо ушло из жизни, едва появившись на свет.
Так что я сейчас иду не к Любо — его давно нет в живых, и не к его младшему сыну — его тоже нет в живых, а к старшему, живущему вместе с матерью, и, честно говоря, особенно не тороплюсь на эту встречу, так что если я еле-еле плетусь по бульвару Дондукова, то вовсе не из желания погреться на бледном весеннем солнышке — мне хочется по возможности оттянуть эту неприятную встречу.
Именно неприятную. Будто идешь к раковому больному и с ужасом думаешь, что тебе придется добрых полчаса сидеть в больничной палате, не зная, куда смотреть и о чем говорить, всячески стараясь не касаться той или иной темы и хранить бодрый вид. Конечно, ты бы навестил больного куда охотнее и даже с приподнятым настроением, если бы у тебя была уверенность, что своим посещением ты спасешь больного или хотя бы облегчишь его страдания. Но тебе отлично известно, что ни спасения, ни облегчения ты ему не принесешь и что твой визит всего лишь дань традиции, ритуал, одинаково тягостный для обеих сторон.
Еще при своем первом посещении Марии в один из приездов в Софию из дальних странствий я знал, что выполняю именно такой ритуал, одинаково тягостный для обеих сторон. Она никогда не проявляла ко мне ни тени дружелюбия, и не только в силу той странной ревности, которую проявляют иные жены к близким друзьям своих супругов. Для нее я был олицетворением той невидимой инстанции, которая отняла у нее мужа, оторвала его от семейного очага и превратила в нечто свое. И теперь, когда случилось непоправимое, было бы глупо надеяться, что в этом доме, где я и прежде не мог жаловаться на чрезмерное радушие, меня встретят с распростертыми объятиями.
Как я и предвидел, Мария встретила меня с ледяной холодностью, неохотно ввела в небольшую, скромную, но чисто прибранную прихожую, села у окна и с унылым видом положила руки на колени, тогда как я устроился в углу между радиоприемником и фикусом, выбрав, может быть совершенно несознательно, самое темное место в комнате.
Женщина сидела молча и ждала, пока я заговорю, отчего мне было очень не по себе, я чувствовал себя обвиняемым, так как, в сущности, говорить было не о чем, и то единственное, чем я мог поделиться, едва ли доставило бы удовольствие хозяйке, поскольку в доме повешенного о веревке не говорят.
Кое-как я все же вышел из положения. Спросил, как Боян, чем бы я мог им помочь.
— Ничем. Разве что вернешь мне мужа, — отрезала она.
— Я бы с радостью, будь это в моих силах...
— Да, это не в твоих силах. Ты и другие вроде тебя способны только убивать, а воскресить вы не в силах.
— Не мы убили Любо... — возразил я.
— Вы его убили! Вы!..
Я промолчал, потому что спорить при создавшемся положении не имело смысла. Женщина тоже молчала, и мы сидели какое-то время, глядя в разные стороны, словно язык проглотив, и в прихожей было так тихо, что мерное бульканье воды в радиаторе отопления звучало почти оглушительно. Я невольно перенес взгляд в ту сторону и заметил, что кран пропускает воду — капли уже образовали небольшую лужицу на паркете.
«У вас течет радиатор», — хотел я было сказать, но вовремя проглотил эту глупую фразу и с удивлением осознал, что мне свойственно вспоминать о Любо везде и всюду, в самых различных местах, при всевозможных обстоятельствах, а вот здесь, в его собственном доме, я был не в состоянии о нем думать. Эта женщина вытесняла его из моего сознания, она заставляла меня думать не о нем, а о ней самой, а поскольку о ней мне думать не хотелось, я предпочитал сидеть так вот, с пустой головой, и вслушиваться в глухое бульканье радиатора.
— Ты бы рассказал мне хоть, какие-то подробности, — сухо проговорила Мария, когда молчание слишком затянулось. — Эти ваши затасканные слова вроде «при выполнении служебных обязанностей» и прочее, может быть, годятся для некролога, но для меня они ничего не значат.
— Я полагал, что тебе уже все известно.
— Приходили тут как-то, но я не стала их слушать. И вообще, я без них обходилась и теперь обойдусь...
— Ладно, — примирительно кивнул я. — Если ты интересуешься...
— Я не интересуюсь. Нисколько не интересуюсь. Абсолютно не интересуюсь, понимаешь! После того что случилось, мне решительно все равно, как и почему это случилось! Но Любо оставил сына. Сын растет. И когда-нибудь ему захочется больше узнать о гибели отца. Я должна ему что-то ответить!
Я снова помолчал, чтобы дать ей успокоиться. Потом рассказал про смерть Любо. Очень коротко. Женщина слушала с полным равнодушием, продолжая глядеть в сторону, на противоположную стену, где висела старая фотография в дешевой рамке. Фотография не Любо, а молодой женщины в кружевной блузке; на круглом миловидном лице застыла невыразительная улыбка, словно по заказу фотографа. Снимок изображал Марию былых времен.
Я закончил свой рассказ, и в тот же миг теперешняя Мария перестала созерцать ту, какой она была когда-то, и впервые посмотрела на меня в упор.
— А зачем было посылать его туда, к тем типам?
— Они действовали против нашей страны. Кому-то надо было пойти и обезвредить их — Любо, мне или кому-то другому...
— Однако же ты вернулся, правда? А Любо остался...
Так в общих чертах прошла наша первая встреча. Что касается второй, которая должна была состояться два года спустя, то она вообще не состоялась. Однажды зимним вечером я увидел с улицы, что в квартире на втором этаже горит свет, тут же поднялся по лестнице и позвонил, но мне не открыли — вероятно, посмотрели в глазок и установили, кто пришел. Я позвонил еще раз-другой и удалился. Когда вышел на улицу и снова посмотрел вверх, окна уже не светились.
И вот мне предстоит третий визит. К чему такая настойчивость, могут мне возразить. Быть может, при других обстоятельствах и я бы не стал проявлять настойчивость, тем более что я не любитель стучаться в негостеприимные дома. Но в данном случае особое значение обретает одно обстоятельство. Сущий пустяк, перед которым, впрочем, собственная гордость должна смириться и отступить.
Дом этот вполне можно причислить к тем казенным безликим постройкам, возведенным в начале пятидесятых годов, которые при тогдашней бедности казались образцом уюта. Я неторопливо поднимаюсь по неприветливой лестнице, ощущая отвратительный зимний запах шлака, выгребаемого из кухонных печек, и протухших в подвалах солений. Сколько ни медли, до второго этажа, как и во всяком доме, не так далеко. Звоню. Тишина. Затем изнутри доносится неясный шум и какой-то тревожный разговор, потом снова тишина — и опять шум, теперь уже в тамбуре. Должно быть, заглядывают в глазок, хотя нет, дверь внезапно распахивается, и на пороге появляется стройный юноша с красивым нахмуренным лицом. Удивительно знакомое и в то же время совсем чужое лицо. Оно напоминает мне Любо, но отдаленно...
— Что вам угодно?
— Я бы хотел видеть товарища Ангелову. Я друг вашего покойного отца.
— Очень жаль, но мама больна.
Холоден, как мать. Правда, более вежлив.
— Впрочем, мне бы и с вами хотелось поговорить.
— А!..
В этом возгласе — колебание и замешательство. И, поскольку никогда не знаешь, чем колебание может кончиться, я прибегаю к своей профессиональной бесцеремонности и делаю шаг вперед, точно меня уже пригласили. Молодой человек машинально отступает — очко в мою пользу.
— Нам сейчас не до гостей, — неприязненно бормочет парень. — Но раз уж вы пришли...
Он продолжает отступать, невольно давая мне дорогу, а оказавшись в прихожей, закрывает дверь, ведущую, вероятно, в комнату больной.
Может быть, Мария в самом деле нездорова, потому что даже мой нос курильщика улавливает в воздухе застоявшийся запах валерьянки и вообще аптеки. Обстановка в прихожей изменилась до неузнаваемости — к худшему, я хочу сказать. Батистовые шторы на окнах стали серыми от пыли, книги лежат на столе вперемешку с грязной посудой, в углу валяется обувь, на диван брошен поношенный дамский халат, на полу мусор, стены в грязных пятнах — все говорит о том, что тут давно бытует мерзость запустения.
— Я же сказал, что нам сейчас не до гостей... — снова бормочет парень. — Мне просто неудобно принимать вас в такой обстановке... Но раз уж вы пришли...
Мало сказать пришел, я уже уселся на своем любимом месте, в углу, между радиоприемником и фикусом, чьи листья, как и все вокруг, остро нуждаются в мокрой тряпке.
— Не смущайся, дружок, — говорю я, делая вид, что никакого беспорядка не заметил. — Я закоренелый холостяк, и, если в доме немного не прибрано, это на меня не производит особого впечатления.
Несколько успокоенный моей непринужденностью, парень садится на краешек кушетки и ждет, когда я расскажу о цели своего визита. Он не спросил, как меня зовут, вероятно, догадываясь, кто я такой, и тем не менее я все же рискнул представиться.
— Ты, должно быть, меня не помнишь, потому что, когда я тебя видел в последний раз, ты был вот такой бутуз, но, может быть, что-нибудь слышал обо мне. Я Эмиль.